Вы здесь
Главная > #ЭКСКЛЮЗИВ > ОДИНОКИМ ПРЕДОСТАВЛЯЕТСЯ МИКРОФОН

ОДИНОКИМ ПРЕДОСТАВЛЯЕТСЯ МИКРОФОН

Душный, выматывающий московский день сменился вечером, но прохлады не было. И вот уже ночь растворила черные чернила в пыльном воздухе, и притих город, глуше стали шумы, и чуть легче стало дышать.
– Тема на сегодня – одиночество, – сказал я в микрофон, – звоните в эфир все, чьи сердца тронула холодным металлическим пальцем эта штука. Звоните, я знаю, что такое эта тоска в квартире, где пыль по углам, и телефонный шнур – как удавка. Звоните. И знайте, когда мне подкатит под горло так, и что и не вздохнуть, я держусь, я спасаюсь, я хватаюсь вот за эти слова: Ты не один. Ибо никто не один. Потому что настоящего одиночества вынести, вытерпеть, перемочь попросту нельзя.
Я поставил “Perfect Strangers” Deep Purple и перевел дух. Эфирный компьютер высветил номера дозвонившихся. Так…Эфирный маньяк Кулебякин – свободен. Мужик, вечно интересующийся процентом евреев на радио и ТВ – свободен. Так, незнакомый номер.
– Алло,- сказал я, – Говорите, вы в эфире…
И в следующую секунду меня прошиб холодный пот. Я всегда знал, что когда-нибудь это случится, я знал это и боялся.
Мне позвонил самоубийца.
Я понял это по первым словам, по паузам между слогами. По голосу, в котором, под нарочитым безразличием, звенела тоска. Но я знал – раз звонит, есть надежда удержать.
Господи! Твоя воля!
– Здравствуйте, – сказал он. – Я одинок. Но меня посещают иногда…
Он помедлил.
Я ждал.
– Тени,-сказал он.- Тени казненных мною. Я – исполнитель. Исполнитель казней. Я не киллер. Я работал в… Ну, пусть будет УФСИН, или МВД.
Я ждал.
Замерла и боялась вздохнуть звукорежиссер Елена, первая красавица тогдашнего РСН.
– Не тени, – с трудом выговорил он. – Мысли…Галлюцинациями я не страдаю.
Следующий час, с перерывами на новости, я держал его.
О чем мы говорили?
Почти не помню.
Помню, он рассказывал, что ни о чем не жалеет. Что все, кого он освободил от этой жизни, были убийцами. Детоубийцами. Нелюдью.
Что он читал дела перед…Перед исполнением.
Чтобы быть уверенным, чтобы не дрогнула рука.
– Сколько? – Спросил я.
Он помедлил.
Но сказал почти спокойно:
– Сорок один.
Какая боль давила мне сердце, щупала его, мяла его стальными пальцами!
– Вы не уходите, не кладите трубку, – просил я. -Новости идут всего несколько минут…
И, пока в студии быстро-быстро тарабанил последние известия новостник, старавшийся не смотреть на меня, я сосал, жевал и глотал валидол.
– Водки? – Спросила Елена. – Водки налить?
Что за редакция, где нет в заначке бутылки? При такой-то работе…
– Нет. Не смогу. Не удержу его…
Город сжался, как от удара. Те тысяч пятьдесят-сто людей, что слушали нас, замерли у приемников – я отчетливо это видел. Я это чувствовал, знал.
Но по проволоке шел я.
А он – висел. Почти висел. Потому что веревка у него была заготовлена.
Или ствол?
Я не помню, как остался жив.
Я точно знаю, что в ту ночь остался жить этот человек – он подобрел, отмяк, в конце даже чуть пошутил.
Он ни словом не сказал, что готов уйти сегодня во мрак, за весь час эфира.
Но мы оба знали, о чем идет речь.
Я век не забуду этого стона-хрипа:
– Я больше не могу!!!
Я рисковал – когда почувствовал, что его отпускает, ставил песни – один раз точно. Что именно? Любэ.”Напишите, сестра, напишите…”
Ленка ревела, зажимая рот обеими руками.
А я все вел его и вел, и Бога молил – Помоги! Мне не сдюжить…
Неважно, о чем мы говорили, меня никто не учил, как держать людей на краю. Но мы с ним понимали друг друга. Может, я и рассказал ему, как был близок однажды к краю – по своей воле, а не по работе – не в Цхинвали, не под Владикавказом, мало ли где…
Как я стоял, дослав патрон, и ждал.
И в кромешной этой тьме, где-то в самом углу, тлел, чуть горел огонек – свеча на ветру, в лютой ночи…
И я не донес ствол до виска.
А через пару недель жизнь изменилась, и то искушение осталось, как шрам, как кровоточащий след.
Где?
На душе.
Снова новости.
Валидол.
Литр воды.
Пошел второй час эфира.
Он не уходил – в любом смысле.
И я уже знал, чувствовал, верил – смогли, вытащили.
Кто?
Тот, кого я молил, и я.
И сам он, конечно…
Потому что настоящее одиночество – это искушение Богооставленностью. Это именно, чего не вынес Иисус на кресте. Под силу ли это человеку?
Он ушел, я знал – не в темноту.
Я поставил музыку – что-то подлиннее.
Не душераздирающее, жалея тех, кто сидел в эту страшную ночь у приемников.
“Wish you were here” Pink Floyd, вот что.
Честное слово, о двусмысленности названия я тогда и не подумал – просто не было сил, а эта композиция – как первая любовь, трагичная и светлая, в которой есть и счастье, и предательство, и покаяние.
Потом были другие звонки. Мы говорили с людьми о том, что одиночество – чума двадцать первого века, что на Западе стираются в пыль города и души, а на Востоке этого нет, как нет детдомов и домов престарелых, что, если нет родственников, возьмут к себе соседи…
Что Россия – посередине, и два ее орла смотрят в разные стороны, а демоны сомнений клюют нам печень, увеличенную алкоголем…
И – что никто, никто, никто не один, пока жива надежда.
И что жить – это если не верить, не любить, то, хотя бы, надеяться.
И все придет.
И никогда не запоздает.
Если научишься ждать.
И я помню последний звонок.
Позвонила женщина.
– Знаете, а я совсем не одинока. Ну, вернее, одинока, но не совсем…У меня ведь есть голуби…Кто же их будет кормить?

Добавить комментарий

Loading...
Top