Вы здесь
Главная > #ЭКСКЛЮЗИВ > «О НЕДОПУЩЕНИИ В ПЕЧАТЬ НЕКОТОРЫХ РУССКИХ ПОСЛОВИЦ»

«О НЕДОПУЩЕНИИ В ПЕЧАТЬ НЕКОТОРЫХ РУССКИХ ПОСЛОВИЦ»

Передо мной документ из архива. Называется – «О недопущении в печать некоторых русских пословиц». Составлен 12 июня 1854 года по Высочайшему повелению в департаменте исполнительной полиции министерства внутренних дел. Я приведу полностью этот малодоступный документ:

«Господину Начальнику Губернии.

В нынешнем году вышла в Москве книга Русские пословицы и поговорки, собранные и объясненные Ф. Буслаевым.

В этом, впрочем, во всех отношениях любопытном и достойном уважения труде, найдены однако же совершенно неуместными в печати следующие пословицы:

«Дети отца бьют – в запас пасут» (стр. 96).

«Мила жена как к венцу ведут, да как вон несут» (стр.112).

«Слава Богу! Батушку (sic!) с матушкой схоронил, как с поля убрал» (стр. 139).

В исполнение состоявшегося по этому случаю Высочайшего повеления, считаю долгом уведомить Гг. Начальников Губерний, что впредь не должны быть допускаемы в печать подобные поговорки, которые, едва ли имея какое-нибудь общее в народе распространение, столь противны общему патриархальному чувству нашего народа и которые, если они и существуют действительно в какой-нибудь отдельной местности, не может, конечно, быть пользы, оглашать и вводить чрез печать, как бы в общее употребление. Подписал:

Министр Внутренних Дел

Генерал-Адъютант Бибиков.

Скрепил: Директор Оржевский.

Верно: Начальник Отделения …»

Как видим, министр внутренних дел правительства императора Николая I, очень даже доброжелательно отозвался о работе составителя книги пословиц, посчитал труд любопытным, достойным похвалы и уважения. Претензии имел только к трем пословицам, включенным Ф. Буслаевым в книгу. Нет у министра ни капли сомнений в том, что в какой-то отдельной местности впрямь можно услышать приведенные в документе пословицы, нет намека и на то, что сделано это Ф. Буслаевым по какому-то умыслу. Министр, скорее всего, считал, что составитель книги пословиц и поговорок на самом деле слышал такие выражения и, возможно, слыша сам впервые, не удержался от соблазна, обнародовал. Включил без оглядки на их содержание и смысл, а просто как никогда прежде в печати не встречавшиеся, малоизвестные, редкие. А вот это желание составителя книги безоглядно и бездумно (лишь бы прокукарекать, а там хоть не рассветай) тащить всякое лыко в строку без осмысления огромной воздействующей силы печатного слова и способности быстро распространяться, входить в активный оборот и вызвало протест у министра внутренних дел. Уж если московские образованные авторы книг позволяют себе включать

действительно противные русскому народу выражения, то какой тогда спрос с авторов из глухих отдаленных провинций? Ободренные включенными в книгу опусами составителя и толкователя из Первопрестольной, они, дай волю, в диких ссыльных да татьих краях могут такого языкотворения понаскрести да понапечатать!

Не думаю, что книга пословиц и поговорок, собранных Ф. Буслаевым, в 1854 году была напечатана очень уж большим тиражом и дошла до всех губерний. Не верю и что читатели, в чьи руки попала книга, одобрительно восприняли пословицы, приведенные в документе. Можно было бы даже никак не отреагировать на книгу. Тем не менее, в министерстве внутренних дел к трем случайно попавшим в книгу неумным и неуместным пословицам отнеслись очень и очень серьезно. Потому что было понимание: оставь без внимания нынче одно, завтра возникнет другое, потом – третье, пятое… Начальникам губерний, был направлен документ за № 97.

Документ «О недопущении в печать некоторых русских пословиц» (с пометкой «Лично. Конфиденциально. Циркулярно») без большого труда, думаю, можно отыскать в архивах обеих столиц, Архангельска, Твери, Ярославля, Казани, Рязани, Воронежа, Нижнего Новгорода, Вятки, Перми, Омска, Томска, Красноярска, Иркутска, словом, – в архивах всех без исключения центров губерний Российской Империи, значившихся на 12 июня 1854 года. Не потому что книга была столь уж опасной, власть обратила внимание на нее. Просто было глубокое, державное, понимание огромной созидательной и разрушительной силы существующего и вновь вводимого в оборот и в обиход каждого печатного слова и было соответствующее ревностное отношение к каждому печатному слову.

Сила воздействия печатного и эфирного слова и сейчас, в двадцать первом веке, как и в николаевские времена, имеет ничуть не меньшую силу. Но сейчас об этом стараются как-то не думать. А если бы вдруг начали думать, если бы сейчас была затребована в оборот нравственность и вдруг взяли бы да прекратили пускать в печать, в теле- и радиоэфир, тем самым «оглашать и вводить как бы во всеобщее употребление» всё, что противно пусть теперь не совсем и патриархальному, а просто нормальному чувству нашего народа, у нас бы в самых тесных магазинчиках и киосках на прилавках стало бы просторно от печатной продукции, а некоторые теле- и радиоканалы молчали бы в сутки долгие часы…

ПЕРЕЧИТЫВАЯ ДУБРОВСКОГО И ГЕНИЙ СОМНЕВАЛСЯ…

Одно из лучших своих творений в прозе повесть «Дубровский» великий Пушкин закончил вчерне в феврале 1833 года. Вроде бы, не отняло у гения много времени (нескольких недель достало бы), чтобы улучшить, доделать и отдать в печать. Однако Пушкин, обычно тотчас по написании отдававший на суд читателя вновь созданное, не больно-то поторопился обнародовать новое детище. Возвращался к повести еще и еще, много над ней работал, в итоге довел до совершенства, однако так и оставил в столе. Опубликована повесть была спустя четыре года после смерти Поэта.

Я долго думал, почему так, что же удерживало автора от публикации нового прекрасного произведения?

Кажется, понял. С начала тридцатых годов Пушкина очень и очень занимала тема крестьянских восстаний. Завершив «Дубровского», почти тотчас он принялся писать «Капитанскую дочку», собирать материалы о пугачевском бунте, отправился по местам прошумевшего полвека назад восстания. От еще живых очевидцев и участников услышал всю страшную правду о выступлении Пугачева, и, может тогда же, находясь в степях Оренбуржья, написал знаменитые слова: «Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный…».

Узнав из поездки, из архивных документов леденящие душу подробности восстания, Пушкин заколебался: стоит ли печатать повесть о Владимире Дубровском? Не станет ли образ этого юного мстителя за отца, бедного дворянина предводителя крестьянского восстания нарицательным образом праведного борца за торжество справедливости? Вдруг да какой-нибудь другой, реальный, оскорбленный и униженный дворянин, попавший в сходную ситуацию, прочтя «Дубровского», последует примеру его литературного героя? Менее всего Пушкин хотел, чтобы хоть однажды случилось такое под влиянием его произведения. Не исключая подобного, ясно сознавая, что литература должна нести в себе гуманистическое направление и никогда и ни в коем случае не быть пособием, руководством для читателя к насилию, Пушкин так до конца дней своих и не решился напечатать повесть. Даже названия рукописи не дал. Напрашивавшееся само собой «Дубровский» Пушкин не поставил, считал, наверное, совершенно неприемлемым, недопустимым выносить на первый план имя главаря разбойной шайки. Наверное, он был озадачен, его смущало и то, что вольно или невольно уголовный преступник, мститель за отца Владимир Дубровский вышел из-под его пера таким симпатичным персонажем, и что нельзя, следуя жизненной правде, ничего ни увеличить, ни отнять от главного героя. Разве что во власти автора «заставить» Дубровского одуматься, прекратить промышлять разбоем на большой дороге, загадочным образом исчезнуть навсегда…

«Дубровского» читали в России все. Уж по крайней мере, люди коим-то образом причастные к творчеству, – все. Но странным образом редко-редко кто прочитал внимательно и вдумчиво. Иначе, может быть, меньше сейчас в книгах и на экранах в главных героях щеголяло «положительных» уголовных авторитетов, проституток, меньше было бы ненависти, насилия, полу- и полной похабщины, осторожнее бы многие авторы, издатели, актеры, режиссеры создавали и продвигали на прилавки, на радио и экраны книг, фильмов, хитов сомнительного и опасного, как самопальная водка, качества, как «правду нынешней жизни». И было бы, может, больше понимания, что экранная, псевдопесенная и печатная «правда современной жизни» бумерангом будет бить по жизни реальной, преумножая зло и жестокость, по сути, проповедуя то, что в корне противоречит литературе и искусству: что человеческая жизнь – не такая уж абсолютная ценность.

Валерий Привалихин

Добавить комментарий

Loading...
Top