Вы здесь
Главная > #ЭКСКЛЮЗИВ > ИГОРЬ ЮРГЕНС О СВОИХ КОРНЯХ

ИГОРЬ ЮРГЕНС О СВОИХ КОРНЯХ

Разговаривая с «главным идеологом медведизма» Игорем Юргенсом, поймал себя на мысли, что люди одной среды, одного воспитания и одного поколения, вырастая, радикально расходятся в оценке действительности и обслуживают впоследствии совершенно разные ценностные системы. Именно «обслуживают». Потому что люди умирают, а идеи остаются и вербуют в свои ряды новых людей. По большому счету точно таких же…

«Игровое мышление Стрельцова было гениально»

— Достаточно много есть информации в Сети о вашем отце, а о матери сказано только то, что она преподавала музыку. Где она преподавала?
— Школа имени Дунаевского. Ну, это средняя школа, но это своего рода подготовка для Гнесинской и других.
— А какие отношения с музыкой у вас?
— Ой, она меня пыталась начать учить сама раза три-четыре. Но сапожник без сапог, видимо. Слух был, а желания учиться — даже сольфеджио — не было. Вот, вы знаете, футбол как-то более привлекателен оказался.
— Играли?
— Ну, играли. И сейчас даже немножечко играю, да. Но уже в своей возрастной группе. В «Лужниках» есть такая группа, так скажем, людей в возрасте. Которые все-таки продолжают двигаться. Это очень симпатично.
— Болеете за кого?
— Вы знаете, я всю жизнь болел за «Торпедо». Потому что пришел я в сознательный возраст болельщика тогда, когда за этот клуб играли Стрельцов, Воронин; они сделали так называемый «золотой дубль» торпедовский. И это была конечно лучшая команда и страны. А Стрельцов, наверное, если бы не его трагедия, наверное, был бы лучший футболист мира. И, собственно, оглядываясь назад, смотря кадры игры таких мастеров, как Пеле, Стрельцов, Горевич, и даже сравнивая с нынешними, у которых совершенно другая скорость, реакция и все остальное, тем не менее, нельзя не признать: игровое мышление Стрельцова было гениально.

«Разномыслие и лицемерие властей»

— Вы с родителями были единомышленниками во всем, что касается, скажем так, политических моментов, потому что в Советском Союзе ведь было по-разному…
— Знаете, политика того времени была совсем другая. Мама ей не интересовалась. Она все-таки ветеран труда, ветеран вой­ны, трудилась в Баку, там, где они жили, в тылу. И военная тематика, а именно верность Родине, «враг на пороге» — вот это сохранялось всегда, но без политизации. Отец, будучи человеком политизированным, безусловно, менял оценки действительности. Самый крупный сдвиг — это, конечно, все, связанное с десталинизацией, когда он был разочарован.
— Разочарован десталинизацией или Сталин его разочаровал?
— Разочарован тем, как была представлена история, связанная с правдой о большевизме. Это же большой слом, когда ты живешь, ну, до его 40 с лишним лет, в полном понимании и вере в то, что и вожди чисты, и все, что делалось, это во благо. А потом открываются детали, о которых мы не знали. Хотя у нас были родственники репрессированные по его линии. Но это не воспринималось как несправедливость; какой-то «комплекс шведского заложника».
Потому что, ну, та же Полина Жемчужина-Молотова, выйдя из лагеря, говорила, что несправедливость неких следователей – это одно, а Сталин — великий все равно.
Тем не менее говорить о том, что мы были единомышленниками или разномыслящими людьми, нельзя. Да и мне было всего 17, когда он умер.
Основная доктрина, если хотите, социальной справедливости, которой характеризовался «правильный социализм», без бюрократических и остальных вещей, — не подвергалась мною сомнению. Тем более что после университета я попал в профсоюзы. И, к счастью к своему, в международные отношения этих профсоюзов. А это означало общение с теми за рубежом, кто всегда стоит на стороне социальной справедливости, говорит о братстве, пролетарском интернацио­нализме, и сейчас продолжает так действовать в рабочем и профсоюзном движении, Запада в частности, да и Востока. И в этом смысле я жил в некоторой другой среде. Разномыслие и лицемерие властей, которые занимались внутренними делами, микшировалось во многом тем, что я общался с теми, кто верит в свое дело даже в условиях капитализма и совершенно другого, потребительского общества. Это феномен, который поддерживал во многом веру в то, что ты делаешь правильное дело.

«Пионервожатым был Никита Михалков»

— В советской школе мальчик с фамилией Юргенс, не самой распространенной, — испытывал какие-то проблемы?
— Первые два класса, когда я учился в обычной школе, да. И Юргенс, и мои очки, и всякое такое: были проблемы. Некая отчужденность была. Но затем родители нашли в Москве, не так далеко от нас, так называемую спецшколу. И меня туда перевели. И с третьего класса я окунулся в несколько другую среду. И 20-я спецшкола была известна в Москве тем, что, ну, там учились немножко более продвинутые дети. Ну и именитые к тому же.
Пионервожатым моего класса был Никита Михалков, например. В параллельном классе училась внучка Ленина. Со мной учились внуки Микояна, да, Стас Намин тоже там учился.
Поэтому там сразу все смикшировалось. И я хочу сказать абсолютно откровенно и честно, до событий ближневосточных, это когда я был уже в институте, ничего не замечал в плане антисемитизма. Но ближневосточные события, закрытие для евреев неких институтов и начало эмиграции, и обострение бытового антисемитизма стало очевидно. Не государственного, может быть, но бытового точно.
А до этого я не знал, что такое национальности. Слава Богу, вот с 3-го класса слышал от отца всякие истории. Потому что его спасли во время войны. В политотдел вызвали и сказали: «С такой фамилией, на фронте трудно тебе будет. Поскольку мы тебя уважаем, слушай, давай мы тебя спрячем на Северный флот». И туда направили в сопровождение конвоев. А там, насколько по его рассказам я понимал, вот этот дух, как бы это сказать, СМЕРШа, он был намного менее выраженный.
Поэтому в нашей семье тот факт, что Юргенс — это не Иванов, присутствовал. Но, скорее, комедийно. Потому что каждый раз телеграмму приносили: то Юрчене, то Юрченко, то и так далее.
Так как они оба из Баку, а в Баку каждый двор был — 26 национальностей минимум, и все они приезжали иногда к нам в Москву, то армяне, азербайджанцы, грузины, евреи, русские, и вот люди с фамилией Юргенс, они все, так сказать, были людьми и друзьями.
И, повторяю, до вот этого ближневосточного кризиса, когда многие из друзей начинали говорить: «Слушай, а я в этот институт не поступлю» или «Меня исключат» или так далее, вот до этого момента я не ощущал, что у нас есть вот этот аспект — национально-этнический.
— Но я так понимаю, что Юрий Теодорович, он немец. А еврейские корни у вас по Людмиле Яковлевне, маме?
— Нет, нет, нет. Мама — совершенно русская. И Яков Карпович Бородастов, ее отец, он из-под Саратова, из крестьянской семьи. И там эти имена были очень распространены, потому что это библейские имена. И ортодоксальные православные, и староверы эти имена употребляли.
— Тогда тема антисемитизма, я вообще не понимаю, откуда?
— Тема антисемитизма возникает с тем, что наша семья породнилась с другой семьей, довольно известной в Баку, с семьей Гусманов. Она сейчас известна и здесь. Юлий Гусман, получается, мой троюродный, скажем, брат. И Миша Гусман (заслуженный работник культуры, лауреат Государственной премии России, первый заместитель генерального директора ИТАР-ТАСС. — Е. Д.). Это просто переженились.
Беседовал Евгений Ю. ДОДОЛЕВ.

Фото: Семён ОКСЕНГЕНДЛЕР

http://www.NewLookMedia.ru

Добавить комментарий

Loading...
Top