Вы здесь
Главная > #ЭКСКЛЮЗИВ > ТАТЬЯНА СЕРГЕЕВА. У ПАМЯТИ СВОИ ЗАКОНЫ

ТАТЬЯНА СЕРГЕЕВА. У ПАМЯТИ СВОИ ЗАКОНЫ

Проект «Открытый архив» – «Возвращенные имена» осуществлялся нашей газетой совместно с Управлением ФСБ по Москве и Московской области с 18 марта 1997 года по 8 декабря 2014 года (даты выхода первой и последней публикаций разделяют более 17 лет). За это время к читателю пришло 228 выпусков «Московской правды» с материалами о людях, пострадавших в ходе политических репрессий в первопрестольной, начиная с первого дня социалистической революции – 25 октября (7 ноября) 1917 года.

Это мемуары, очерки и документальные рассказы, но прежде всего это списки, содержащие более 35 тысяч имен людей, репрессированных в столице СССР в 20-х – 30-х – 40-х годах ХХ столетия и реабилитированных по Указу Президиума Верховного Совета от 16 января 1989 года и Закону РФ «О реабилитации жертв политических репрессий» 1991 года. Самим фактом этих публикаций безвинно пострадавшим людям, многие из которых не дожили до восстановления справедливости по отношению к ним, гласно возвращались доброе имя, честная гражданская репутация. К спискам, по слову Анны Ахматовой, «отнятым», засекреченным (чего стоит штамп «Хранить ВЕЧНО» на многих следственных делах ежовско-бериевского ведомства!) доступ открылся, когда эти дела были переданы в Государственный архив Российской Федерации. Наконец-то стало возможным «всех поименно назвать». Всех – без изъятий и исключений.
В основном в списках «МП» помещены сведения о людях от станка и сохи, что на заре нашего проекта многих читателей удивляло: а где же представители партийной верхушки, большие начальники, известные деятели науки, культуры? С руководителями высокого ранга, знаменитостями «разбирались», как правило, в Центральном управлении НКВД, дела же на лиц из «бывших» – думцев, царских генералов, белогвардейцев, кулаков, священников – заводились в Управлении наркомата внутренних дел по Москве и области. Здесь же проходили люди рядовые, низовые, «неученые», как называл их русский «философ памяти» Николай Федорович Федоров. Но ведь именно без каждого из таких безвестных, как говаривал о себе один герой Андрея Платонова, «народ неполный». Именно для них, по мысли Федорова, «история есть исполнение долга к предкам». Именно им, кто в 1930-х строил столицу – гиганты индустрии, метро и набережные, Канал имени Москвы и другие народно-хозяйственные объекты (грабари с лошадкой и тележкой-грабаркой произвели гигантские земляные работы), обязана столица и своей стойкостью в годы Великой Отечественной войны, и своим послевоенным расцветом.
Так что, готовя списки к публикации, первым делом выделяла знакомые с детства названия: Преображенская площадь, улицы Суворовская, Семеновская, Ткацкая, Черкизовская, Просторная, Игральная, Потешная… Родилась я и до семи лет жила в доме 24 по Преображенскому валу (уже много лет вблизи одноименного рынка стоят без жителей несколько корпусов «квартала из будущего», еще до войны он был возведен методом «народной стройки» на месте гигантской свалки). И из этого дома по ночам забирали людей: кого-то и «за политику», что иногда бывало равносильно несдержанности языка, с которого слетал анекдот про «вождя народов». А район назывался Сталинским, нынешняя станция метро «Семеновская» именовалась «Сталинской», и голосовали на участках Сталинского избирательного округа за мудрого великого вождя. Так было – хорошо помню запечатленное детским взором…
Читаю названия предприятий района. Знакомые все имена: ткацкая, прядильная фабрики, Завод имени Лепсе, электроламповый завод, номерные оборонные заводы. На одном из них в Великую Отечественную войну работала – грузчиком! – моя не достигшая сорокалетия будущая бабушка, Ольга Васильевна Федяева. Да и вообще как много в этом списке имен женских. Надомницы: бахромщицы, платочницы, вышивальщицы… Вряд ли подобные профессии дожили до нового века. И вот загадка: что же случилось дальше с этой оставшейся безвестной женщиной, приговоренной по 58-й статье к трем – пяти годам исправительно-трудовых лагерей явно не за политику? Нет ответа… Задержали внимание китайские имена. Вспомнилось, бабушка как-то обмолвилась, что ее, приехавшую в середине 1920-х годов в Москву из рязанской деревни, стирать обучили китайцы, работавшие на Черкизовском пруду. Между тем окна моей комнаты выходят на Черкизовский пруд, так случилось, что уже 45 лет я опять живу в этих краях. Получается, что давным-давно творившаяся здесь история вовсе не чужая мне, все происходившее какими-то незримыми нитями связано со мной лично?
Пришел в редакцию Ю. А. Васищев, председатель комиссии по увековечению памяти жертв репрессий в городе Вязники, принес изданную городскую Книгу памяти. Откуда Юрию Александровичу было знать, что приехал он с малой родины моего папы, Сергея Семеновича Винтилова, из милого моему сердцу небольшого городка, воспетого незабвенным песенником Алексеем Фатьяновым? Можно сказать, по-родственному написала о вязниковском мартирологе, включившем немало имен репрессированных православных священников. Сделала это еще и в память о моей добрейшей, горячо веровавшей в Христа бабушке Макрине Фроловне.
А первым материалом в проекте «Открытый архив» – «Возвращенные имена» стал очерк о репрессированном в 1937 году епископе Серпуховском Арсении (Жадановском). С достоинством, мужественно, спокойно, как истинный христианин и пастырь, православный епископ перенес заключение, муки допросов и казнь на подмосковном Бутовском расстрельном полигоне НКВД. Почти шесть десятилетий спустя я стала первым «внешним» читателем архивно-следственного дела одного из сонма новомучеников и исповедников российских. Прошла по следам его жизни и служения, побывала в серпуховском Высоцком монастыре. После ареста владыки в подмосковной деревне остались его «бесхозные» вещи. Столовое серебро председатель поссовета сдал в Фонд обороны страны в феврале 1942 года. Носильные же вещи свезли в Комиссию по сбору вещей для граждан, пострадавших от немецкой оккупации. Выходит, и по смерти своей пастырь смог послужить соотечественникам.
Короткую архивную справку о Юлиусе Яновиче Плакше, заведовавшем московской баней, обнаружила, готовя очередной выпуск «Возвращенных имен». Его дочери, Людмилы Юльевны, уже несколько лет не было в живых. Будучи треть века знакома с этой замечательной женщиной, знала, как она мечтала своими глазами увидеть официальное свидетельство о том, что не был ее отец «врагом народа». Осенью 1941 года, когда фашисты стояли у стен Москвы, Людмила Плакше пошла добровольцем на фронт, закончила войну в мае 1945-го в Кенигсберге. А заметку о восстановлении честного имени Юлиуса Яновича я все же опубликовала.
«Я хочу быть тем сыном, что за отца ответчик!» – страстно утверждал в книге «Воспамятование об отцах» философ, литературовед, культуролог, доктор филологических наук Георгий Дмитриевич Гачев (1929 – 2008). Его отец, Дмитрий Иванович Гачев, болгарин, учительский сын, воодушевленный идеалами социализма, в 1926 году приехал из Европы в Советский Союз. В Москве плодотворно работал до ареста февральской ночью 1938-го. По ложному обвинению в троцкистской, контрреволюционной деятельности Дмитрий приговорен к 8 годам исправительно-трудовых лагерей. Срок отбывал на Колыме, где и погиб в 1945 году. Остались письма жене и сыну – своего рода маленькие трактаты о литературе, музыке, жизни. И только когда адресату, по его собственному признанию, «зашло за полста», он приник к роднику жизни и рода, к предкам, что были людьми мысли и дела. Когда я написала материал о Дмитрии Гачеве в «Возвращенных именах», Георгий Дмитриевич сказал мне: «Ну вот мы и породнились с вами».
В 1951 году наша семья – папа, мама и я с младшей сестрой – переехали в дом-новостройку на 2-й Песчаной улице, которой позже присвоили имя Георгиу-Дежа, ныне, кажется, снова вернулось прежнее название (переименования у нас – характерные знаки времени, его символы, вот и послевоенная застройка с восьмиэтажными домами-красавцами, со знаменитым сквером и фонтаном вполне могла бы именоваться «кварталом из будущего»). По соседству жил Юрий Трифонов, воспевший в своей прозе наши Песчаные под именем Почтовых. Пора­зил один фрагмент из итогового, как оказалось, романа писателя «Время и место». Литератор Антипов (он не альтер эго автора, скорее антипод) вспоминает приезд матери из лагеря. Их разлучили, когда сыну было восемь, теперь ему двадцать, он студент второго курса. Глядит на маленькую женщину в ватнике, в платке, с чемоданчиком, сиротливо обшитым холстом, возле ее ног на полу… «Мама?» Автобиографический аспект романа ясен: под именем Елизаветы Семеновны выведена Евгения Абрамовна Лурье-Трифонова – мать автора «Дома на набережной». А вот то, что она работала библиотекарем в школе № 683 Ленинградского района, которую я закончила, а значит я многократно общалась с этой строгой, с абсолютно белыми волосами женщиной, стало для меня уже в восьмидесятых годах неожиданным открытием.
Так что поиски исчезающего времени, как и сохранение памяти об ушедших предках – занятие вовсе не праздное. Нужное для общества и, как говаривали в старину, душеполезное.

Добавить комментарий

Loading...
Top