Вы здесь
Главная > #ЭКСКЛЮЗИВ > «ПРОЧЬ ИЗ МОСКВЫ…»

«ПРОЧЬ ИЗ МОСКВЫ…»

«Прочь из Москвы, сюда я больше не ездок» – эти слова из знаменитого монолога Чацкого, наверное, мог бы произнести Иван Бунин, который 21 мая 1918 года вместе с супругой – Верой Муромцевой – навсегда уехал из Москвы и из России.

«Я покинул Москву 21 мая 1918 года, жил на юге России, переходившем из рук в руки белых и красных, и 26 января 1920 года, испив чашу несказанных душевных страданий, эмигрировал сперва на Балканы, потом во Францию» – так коротко, почти что «телеграфным стилем», об этих трагических событиях позже напишет сам Бунин в «Автобиографических заметках».

21 мая 1918 года на Савеловский вокзал проводить их пришел только старший брат писателя, Юлий Алексеевич Бунин, тоже литератор и журналист. Через три года, в 1921 году, он, так и не покинувший голодающую Москву, по сути, умрет от истощения (его могила чудом сохранилась на Донском кладбище).

Мемориальная табличка (Поварская, 26)

В очерке «Толстой Третий» Иван Бунин более подробно описывает обстоятельства, предшествовавшие его отъезду:

«Мы с женой в конце мая того года уехали из Москвы в Одессу довольно законно: за год до февральской революции я оказал большую услугу некоему приват-доценту Фриче, литератору, читавшему где-то лекции, ярому социал- демократу, спас его ходатайством перед московским градоначальником от высылки из Москвы за его подпольные революционные брошюрки, и вот, при большевиках, этот Фриче стал кем-то вроде министра иностранных дел, и я, явившись однажды к нему, потребовал, чтобы он немедленно дал нам пропуск из Москвы (до станции Орша, за которой находились области оккупированные), и он, растерявшись, не только поспешил дать этот пропуск, но предложил доехать до Орши в каком-то санитарном поезде, шедшем зачем-то туда. Так мы и уехали из Москвы, – навсегда, как оказалось, – и какое это было все-таки ужасное путешествие! Поезд шел с вооруженной охраной, – на случай нападения на него последних удиравших с фронта скифов – по ночам проходил в темноте и весь затемненный станции, и что только было на вокзалах этих, залитых рвотой и нечистотами, оглашаемых дикими, надрывными, пьяными воплями и песнями, то есть «музыкой революции»!».

Последним московским адресом писателя Ивана Бунина стала квартира в доходном доме Баскакова (на Поварской, 26). В этой квартире на первом этаже, принадлежавшей родителям его жены Веры Муромцевой, Бунин переживал те самые «окаянные дни» (с 26 октября 1917 года по 21 мая 1918-го), которые навсегда разорвут его жизнь на два отрезка – до и после. О том, как они прожили эти последние 7 месяцев в Москве, «слушая музыку революции», буквально день за днем в своем дневнике, так и названном – «Окаянные дни», расскажет сам Бунин.

Вернувшись в конце октября 1917 года из деревни в Москву, Бунин успел как раз к революционному перевороту. Вокруг дома на Поварской – артиллерийская стрельба, бои… В Александровском военном училище на Арбатской площади – штаб сопротивления большевикам.

«Вчера уже нельзя было выходить – стрельба. Близко Александровское юнкерское училище, – запишет Бунин в дневник 30 октября, – в городе страшная неопределенность – никто не понимает, что происходит на улицах, в Петрограде, в стране, нет связи с близкими, порой не работают телефоны, а то и электричество».

Бунин писал в дневник о том, что увидел, прочел в газетах, услышал от знакомых:

«Вчера не мог писать, один из самых страшных дней всей моей жизни. (…) Вломились молодые солдаты с винтовками в наш вестибюль – требовать оружие. Всем существом понял, что такое вступление скота и зверя победителя в город. (…) Выйдя на улицу после этого отсиживания в крепости – страшное чувство свободы (идти) и рабства. Лица хамов, сразу заполнивших Москву, потрясающе скотски и мерзки. День темный, грязный. Москва мерзка как никогда. Ходил по переулкам возле Арбата. Разбитые стекла и т. д. (…) Заснул около семи утра. Сильно плакал. Восемь месяцев страха, рабства, унижений, оскорблений! Этот день венец всего! Разгромили людоеды Москву!» (запись от 4 ноября 1917 года).

«Арбат ночами страшен. Песни, извозчики нагло, с криком несутся домой, народ идет по середине улицы, тьма в переулках, Арбат полутемен» (запись от 18 января 1918 года).

От 7 марта 1918 года:

«В городе говорят:

– Они решили перерезать всех поголовно, всех до семилетнего возраста, чтобы потом ни одна душа не помнила нашего времени.

Спрашиваю дворника:

– Как думаешь, правда?

Вздыхает:

– Все может быть, все может быть.

– И ужели народ допустит?

– Допустит, дорогой барин, еще как допустит-то! Да и что ж с ними сделаешь? Татары, говорят, двести лет нами владали, а ведь тогда разве такой жидкий народ был?

Шли ночью по Тверскому бульвару: горестно и низко клонит голову Пушкин под облачным с просветами небом, точно опять говорит: «Боже, как грустна моя Россия!».

При этом, как позже в «Автобиографических заметках» напишет сам Бунин, он «был не из тех, кто был ею застигнут врасплох, для кого ее размеры и зверства были неожиданностью, но все же действительность превзошла все ожидания: во что вскоре превратилась русская революция, не поймет никто, ее не видевший. Зрелище это было сплошным ужасом для всякого, кто не утратил образа и подобия Божия, и из России, после захвата власти Лениным, бежали сотни тысяч людей, имевших малейшую возможность бежать».

После всего пережитого о возвращении в Россию писатель не думал. Потому что решил давно — обратного пути нет. Впрочем, его не раз уговаривали. Однажды — известный писатель Алексей Толстой. Встречу с ним в 1936 году Бунин описал в очерке «Третий Толстой», который вошел в его хлесткие, сердитые «Воспоминания». Гость из Москвы стал его соблазнять:

«В Москве тебя с колоколами бы встретили, ты представить себе не можешь, как тебя любят, как тебя читают в России…

Я перебил, шутя:

— Как же это с колоколами, ведь они у вас запрещены.

Он забормотал сердито, но с горячей сердечностью:

— Не придирайся, пожалуйста, к словам. Ты и представить себе не можешь, как бы ты жил, ты знаешь, как я, например, живу? У меня целое поместье в Царском Селе, у меня три автомобиля… У меня такой набор драгоценных английских трубок, каких у самого английского короля нету. Ты что ж, воображаешь, что тебе на сто лет хватит твоей Нобелевской премии?

Я поспешил переменить разговор, посидел с ним недолго…»

Памятник Бунину на Поварской

Сергей ИШКОВ

Добавить комментарий

Loading...
Top