Вы здесь
Главная > #ЭКСКЛЮЗИВ > НЭП – ПРОРЫВ, РАСЦВЕТ И РАСПРАВА

НЭП – ПРОРЫВ, РАСЦВЕТ И РАСПРАВА

Очевидно, что НЭП в СССР был обречен. Не существовало ни одной политической или общественной группы, отстаивающей его позиции. После смерти Ленина в ЦК остался, пожалуй, один открытый, последовательный и яростный защитник НЭПа – председатель ВСНХ Дзержинский. Но его политический вес падал, в 1924 году он был выведен из состава членов Оргбюро ЦК и стал лишь кандидатом в члены Оргбюро. В 1926 году Дзержинский умер от инфаркта.

 Атмосферу тех лет можно назвать антинэповской вакханалией. Журналисты, писатели, художники словно состязались друг с другом, создавая коллективный портрет отвратительного, жирного гада и его такой же разъевшейся вульгарной бабы, которые пьют и жрут, шикуют, прожигают жизнь на глазах недоедающего трудового народа. Этот карикатурный образ, по сути, врага прочно вошел в сознание советских людей. Справедливости ради следует отметить, что те новые предприниматели могли бы (и должны были) вести себя скромнее, не шокировать и не раздражать еще полуголодное и полунищее население вдруг возникшим богатством, вызывающим образом жизни, порождая в верхах и низах негодующий вопль-вопрос: «За что кровь проливали?!» Могли и должны – но культуры не было, ни общей, ни политической.

Журналисты, писатели, художники показывали «нэпмана» не только наглым и жирующим, а еще и жалким, смешным. Вспомним похоронных дел мастера Безенчука из романа Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев», 1928 год. Книга была сверхпопулярной, широко цитируемой в СССР вплоть до 90-х годов:

«Нимфа», туды ее в качель, разве товар дает? – смутно молвил гробовой мастер. – Разве ж она может покупателя удовлетворить?.. У них и материал не тот, и отделка похуже, и кисть жидкая, туды ее в качель… У меня гроб, как огурчик, отборный, на любителя…»

Не знаю, как читатели тех времен, а мы, последующие поколения, смеялись, не понимая и не вникая в суть: в то, что Безенчук-то боролся за клиента, конкурировал с «Нимфой», то есть жители Старгорода имели выбор. Мы же видели только карикатуру.

 НЭП обреченный

Все же и тогда были рядовые граждане, которые понимали, что как раз «нэпманы», «частники» обеспечили появление продуктов и товаров в стране, что из ничего ничто не возникает. Они даже обращались в ЦК и Совнарком с просьбами и требованиями поддерживать «частника», а не третировать его. (Ведь «нэпманы» были лишены избирательных прав, не имели возможности вступить в профсоюз.) Член ВКП(б) рабочий Н.Д. Богомолов писал Сталину: «До революции всего было больше, а теперь сапог нет. Дали бы частнику свободу, нас бы завалили». Есть коллективное письмо рабочих председателю Совнаркома Рыкову с требованием дать свободу частному производству и торговле: «Частник, не прижатый налогами, все найдет».

Некоторые «частники» даже пытались публично отстоять свои права, впрочем принимая меры предосторожности. Некто, подписавшийся «Афанасий К.-Н.-О» из Мелитопольского округа УССР, отправил в «Крестьянскую газету» письмо:

«Я думаю, что гражданин, живущий в территории СССР, не должен бы разделяться, каждый бы должен пользоваться одинаковыми правами, но этого тоже нет – нас разделяют… Где же наша свобода? Я зажиточный, всегда работаю, днем и ночью нет покоя, беспокоюсь уплатить государственные налоги, вообще стараюсь быть государственным любимцем, а оно, наоборот, за то, что я богатый, лишает права голоса, [и]бо я опасный элемент. Хотите жить богато – дайте крестьянам зажиточным полную свободу, тогда в стране Советов не будет бедняков, а называться будет не «пролетарское государство», а «народная республика»… Прошу редакцию «Крестьянской газеты» напечатать сие письмо, но я знаю, что его не напечатают. Если б я написал, что мой сосед был эксплуататором, его бы сразу напечатали б, а такие письма – навряд ли».

(Все процитированное – из сборника «Голос народа. Письма и отклики рядовых советских граждан о событиях 1918-1932 гг.» Москва, издательство «Российская политическая энциклопедия», 1997.)

Но редкие голоса здравого смысла – тем более не получающие широкого общественного распространения – тонули во всесоюзном хоре презрения и ненависти. Широкие народные массы не видели, не помнили, что вчера ничего не было, а сегодня все появилось? Вроде бы видели. Но они хотели, «чтобы все было, а «нэпманов» не было!». Такое вот сознание.

Однако и люди образованные разделяли их неприязнь. Корней Чуковский в дневниках 1922–1923 годов делился наблюдениями и размышлениями:

«Недавно, больной, я присел на ступеньки у какого-то крыльца и с сокрушением смотрел на тех новых страшных людей, которые проходили мимо. Новые люди: крепкозубые, крепкощёкие, с грудастыми крепкими самками. (Хилые все умерли.) И в походке, и в жестах у них ощущалось одно: война кончилась, революция кончилась, давайте наслаждаться и делать детёнышей. Я смотрел на них с каким-то восторгом испуга. Именно для этих людей – чтобы они могли так весело шагать по тротуарам, декабристы болтались на виселице, Нечаев заживо гнил на цепи, для них мы воевали с Германией, убили царя, совершили кровавейшую в мире революцию… И для того, чтобы эта с напудренным носом могла на своих репообразных ногах носить белые ажурные чулки, совершилось столько катастроф и геройств. Ни одного человечьего, задумчивого, тонкого лица, всё топорно и бревенчато до крайности!.. Психическая жизнь оскудела: в театрах стреляют, буффонят, увлекаются гротесками».

Правда, Чуковский все же философствует:

«Но во всём этом есть одно превосходное качество: сила. Женщины дородны, у мужчин затылки дубовые. Вообще очень много дубовых людей, отличный матерьял для истории. Смотришь на этот дуб и совершенно спокоен за будущее: хорошо. Из дуба можно сделать всё что угодно – для топорных работ это клад».

А большинство просто клеймило и тупо ненавидело. Лев Шейнин в «Записках следователя» вспоминает юность: «В комсомольских клубах пели «Мы молодая гвардия рабочих и крестьян», изучали эсперанто на предмет максимального ускорения мировой революции путем создания единого языка для пролетариев всех стран, упорно грызли гранит науки и люто ненавидели нэпманов, которых временно пришлось допустить».

Кстати, в СССР до второй половины 50-х годов детективной литературы не было. Поэтому «Записки следователя» пользовались особой популярностью. В них отчетливо прослеживается: если ты бандит-уголовник, но «грабишь нэпманов», то ты почти «свой», по терминологии тех лет – «социально близкий».

Еще одним, и весомым, поводом для уничтожения НЭПа стала опасность коррупции. «Совслужащие», так называли чиновников, быстро поняли, что к чему. Все рычаги, ресурсы, от финансовых и сырьевых до административных, были в их руках. Могли не дать, задушить, слегка придушить или же «поспособствовать». А за это, соответственно, что-то получить. И нэпманы все понимали, выходили со встречными предложениями. Интерес и процесс были обоюдными.

В 1929 году на всю страну прогремела «Астраханщина». Так с подачи прессы называлось дело о коррупции в рыбной промышленности Астрахани. О нем писали Кольцов, Ильф и Петров, Маяковский. Принцип махинаций нехитрый. Например, один из финансовых инспекторов снизил налог частному рыбопромышленнику в 1000 (тысячу!) раз. На скамье подсудимых оказалось 129 человек. 14 совслужащих и рыбопромышленников расстреляли, 13 человек посадили на 10 лет, 7 обвиняемых оправдали, остальных приговорили к разным срокам лишения свободы и принудительных работ.

Конечно, главный вектор задавали политические структуры. Там считали НЭП «предательством идеалов революции», видели в нем «опасность капиталистической реставрации». Партийный аппарат на местах был резко настроен против. Принципиально. Демонстративно. В 1921-1922 годах в ряде уездов из состава РКП вышло до 10 процентов коммунистов. В Сибири и на Урале дело доходило до организации тайных отрядов рабочего сопротивления. Низы чувствовали гласную и негласную поддержку верхов. Так называемая «рабочая оппозиция» (Шляпников, Мясников, Медведев, Коллонтай) еще при жизни Ленина издевательски расшифровывала НЭП как «Новая эксплуатация пролетариата». Их настроения так или иначе разделяли Троцкий, Зиновьев, Каменев, Сталин… с учетом постоянной войны между собой. Коллонтай еще в 1921 году пригрозила чуть ли не новой Гражданской войной. Ленин ее увещевал: «Не надо, Александра Михайловна! Честное слово, не надо. Поезжайте лучше, посмотрите, что мы делаем, как разворачивается в Кашире. И все ваши сомнения отпадут». Но она была непреклонна и выступила с критикой НЭПа на III конгрессе Коминтерна.

Из крупных фигур РКП(б)-ВКП(б) им противостоял, пожалуй, только Дзержинский, постоянно обличая бюрократизацию, огосударствление экономики. Его речь на пленуме ЦК ВКП(б) 20 июля 1926 года стала последней.

«Вот несчастье! Наши государственные деятели боятся благосостояния деревни. Надо страну индустриализировать, а этого не будет, если мы не получим из деревни продуктов… Нельзя индустриализировать страну, если со страхом говорить о благосостоянии деревни… Программа Пятакова за повышение оптовых цен бессмыслица, она антисоветская, антирабочая. Это ликвидация всей нашей борьбы за снижение розничных цен… Вы являетесь самым крупным дезорганизатором промышленности!» – прокричал он, показывая на Пятакова пальцем.

Затем раскритиковал наркома внутренней и  внешней торговли Каменева:

«Отрасль, которой руководит товарищ Каменев, является наиболее всего неупорядоченной, поглощающей наш доход… Что значат розничные цены для мужика? Разве неизвестно вам, тов. Каменев, какое отношение между продажными ценами мужика и теми ценами, по которым мужик получает промышленные изделия?»

Каменев оправдывался тем, что руководит наркоматом всего 4 месяца. Но Дзержинский был неумолим:

«Вы, товарищ Каменев, если будете управлять комиссариатом не четыре месяца, а сорок четыре года – все равно на это не будете годны. Вы не работаете, а только туда-сюда вертитесь. Вы не работаете, а занимаетесь политиканством. Я могу вам это сказать, вы знаете, в чем мое отличие от вас, в чем моя сила. Я не щажу себя, никогда не щажу… Я никогда не кривлю душою. Если я вижу, что у нас непорядки, я со всей силой обрушиваюсь на них. Я прихожу прямо в ужас от нашей системы управления, этой неслыханной возни со всевозможными согласованиями и неслыханным бюрократизмом».

Николай Валентинов, очевидец, вспоминал: «Это место – самый патетический пункт речи Дзержинского. Он кричал, задыхался, хватался за грудь, еле стоял, шатался. Через три часа паралич сердца его прикончил».

Вопрос о власти в ходе диалектического развития общества

Если суммировать, обнажить суть, то РКП(б)-ВКП(б) рассматривала вопрос о НЭПе как вопрос о власти. Да, и Ленин с самого начала, говоря о новой экономической политике, постоянно повторял это слово – «власть». Но он подчеркивал, что бояться не надо, что власть прочно удерживает рабочий класс (читай – партия) и никаких опасений на этот счет быть не может.

Однако его товарищи думали иначе. В 1923 году Пятаков, кандидат в члены ЦК РКП(б), поставленный Лениным же на высокую хозяйственную должность, заявил: «Зародыши товарной капиталистической системы выросли и грозят неисчислимыми напастями социалистической системе».

Конечно, Пятаков не та фигура, которая могла бы решающим образом повлиять на ход событий. Здесь он лишь повторял Троцкого. В апреле 1923 года (все уже знали, что Ленин смертельно болен) Троцкий выступал с докладом на XII съезде партии:

«Начинается эпоха роста капиталистической стихии. И кто знает, не придется ли нам в ближайшие годы каждую пядь нашей социалистической территории отстаивать зубами, когтями против центробежных тенденций частнокапиталистических сил?»

И в общем-то Троцкий был прав. По-своему. Он, пусть и не впрямую, предостерегал, что стоит вопрос о власти. Не о сиюминутной, а о власти в ходе диалектического развития общества. О влиянии на сознание народа.

НЭП мог стать широким, массовым, всенародным капитализмом. В деревне так оно и было, каждая семья – вольные фермеры. Да, деревня – большинство населения. Но власть-то – в городах. Что было бы, приди и укрепись массовый капитализм в городах, овладей всей страной? Что было бы, имей большинство граждан независимый от государства постоянный источник дохода?

Существование независимого от государства постоянного источника дохода, свобода и частная собственность, гарантированные и жестоко охраняемые законом, с течением времени неминуемо приведут народные массы к осознанию, что государство – не вершитель судеб, не хозяин, а слуга. И его чиновники – наемные работники, получающие зарплату за счет налогоплательщика, производителя материальных и духовных ценностей. И тогда он начнет не просить, а требовать от них выполнения обязанностей, обеспечения закона, порядка и безопасности. Рано или поздно население придет к мысли, что не человек для государства, а государство – для человека.

Для традиционного, за века сложившегося русского, российского сознания это была бы коренная смена ценностей, мировоззрения и миропонимания. Собственно, смена менталитета.

Большевики-коммунисты, неотъемлемая часть народа, выросшего в многовековой парадигме «государства как особой силы для подавления», захватившие власть, дорвавшиеся до власти, почувствовавшие вкус власти – такого допустить не могли. Даже без теоретических обоснований и осмысления – интуитивно. Для нашего народа была и остается незыблемой марксистско-ленинская формула, которую еще в школах заучивали: «Государство – аппарат насилия в руках господствующего класса».

Государство всегда было и поныне является объектом абсолютизации и страха.

Поэтому НЭП был обречен.

Началась эпоха ГУЛАГа  и Агрогулага.

 

Сергей БАЙМУХАМЕТОВ.

 

Добавить комментарий

Loading...
Top