Вы здесь
Главная > #ЭКСКЛЮЗИВ > ХХ СЪЕЗД КПСС – ПЕРВАЯ СТРАШНАЯ ПРАВДА О СТАЛИНИЗМE. Часть 1

ХХ СЪЕЗД КПСС – ПЕРВАЯ СТРАШНАЯ ПРАВДА О СТАЛИНИЗМE. Часть 1

65 лет назад, 24 – 25 февраля 1956 года, в Москве завершил работу исторический ХХ съезд КПСС. Никто, даже члены Президиума ЦК, до последнего момента не знали, что на нем прозвучит доклад Хрущева «О культе личности и его последствиях», до того официальной программой не предусмотренный. Историки до сих пор точно не установили обстоятельства, при которых это случилось. Накануне Президиум ЦК и Пленум ЦК принимали решения о докладе, но затем, видимо, какая-то узкая группа тайно их отменила. Все решила внезапная атака Хрущева уже в ходе съезда.

Доклад прозвучал уже после того, как программа съезда была исчерпана –  в дополнительный день 25 февраля, на закрытом заседании.

Представим 1956 год, февраль, Большой Кремлевский Дворец, зал заседаний Верховного Совета РСФСР, заполненный делегатами. В большинстве – партийно-советская номенклатура, слегка разбавленная «трудовой интеллигенцией», «рабочими и колхозниками, передовиками производства». (Из 1430 участников съезда – «438 делегатов заняты непосредственно на производстве».) Все – верящие в догматы сталинизма.

Вдруг в эту массу начали падать с трибуны партийного (?!) съезда слова, доселе не только и не столько неслыханные, сколько – невозможные в том мире, непредставимые.

Как такое могло случиться? Никто не знал, что было решено и не до конца решено на секретных заседаниях Президиума ЦК КПСС до начала съезда и уже в ходе съезда, какую борьбу выдержали первый секретарь ЦК Н.С. Хрущев и его сторонники, когда все колебалось на чаше весов.

«Разве возможно все это рассказать съезду?»

31 декабря 1955 года Президиум ЦК КПСС создал Комиссию по расследованию массовых репрессий в составе: председатель – секретарь ЦК КПСС Петр Поспелов, члены – секретарь ЦК КПСС Аверкий Аристов, председатель ВЦСПС Николай Шверник, исполняющий обязанности председателя Комитета партийного контроля при ЦК КПСС Павел Комаров.

9 февраля 1956 года, за 5 дней до открытия ХХ съезда, состоялось заседание Президиума ЦК КПСС, на котором Петр Поспелов огласил результаты работы комиссии. Процитирую, в сокращении, рабочую протокольную запись.

«Хрущев, Первухин, Микоян: «Надо проявить мужество, сказать правду… Если не сказать – тогда проявим нечестность по отношению к съезду… Где сказать: на заключительном заседании съезда…»

Молотов: «Но при этом сказать не только это… 30 лет мы жили под руководством Сталина — индустриализацию провели. После Сталина вышли великой партией».

Каганович. «Доклад заслушать… Но чтобы нам не развязать стихию. Редакцию доклада преподнести политически, чтобы 30-летний период не смазать, хладнокровно подойти».

Булганин. «Члены партии видят, что мы изменили отношение к Сталину. Если съезду не сказать, будут говорить, что мы струсили. То, что вскрылось – мы не знали…»

Ворошилов: «Осторожным нужно быть… Были враги, были. Сталин осатанел (в борьбе) с врагами. Тем не менее, у него много было человеческого. Но были и звериные замашки».

Первухин: «На съезде надо доложить. В этом докладе о положительной стороне не требуется говорить. Культ Сталина вреден. Сказать как есть. Узурпировал власть, ликвидировал ЦК, ПБ. Кадры истреблял…»

Суслов: «Надо делегатам съезда рассказать все. О коллективности руководства говорим, а со съездом будем хитрить?»

Маленков: «Считаю правильным предложение сказать съезду».

Аристов: «Не согласен с одним общим, что есть в выступлениях Молотова, Кагановича, Ворошилова — не надо говорить… Хотели сделать бога, а получился черт».

Шверник: «Сейчас ЦК не может молчать, иначе предоставит улице говорить. Съезду надо правду сказать, культ личности разоблачить. Доклад сделать. Кошмар — три раза косили людей».

Сабуров: «Молотов, Каганович, Ворошилов неправильную позицию занимают, фальшивят. Один Сталин (а не два). Сущность его раскрыта за последние 15 лет. Это не недостатки (как говорит т. Каганович), а преступления».

Шепилов: «Продумать о формах, чтобы не было вреда».

Пономаренко: «На съезде ЦК должен высказаться. Гибель миллионов людей неизгладимый след оставляет».

Хрущев: «Нет расхождения, что съезду надо сказать… Развенчать до конца роль личности. На съезде доклад поставить. Секретарей ЦК всех подключить. Кто будет делать доклад — обдумать».

Казалось бы, все ясно. В стенограмме записано: «Внести на Пленум ЦК предложение о том, что Президиум ЦК считает необходимым на закрытом заседании съезда сделать доклад о культе личности. Утвердить докладчиком т. Хрущева Н. С.»

13 февраля, за день до открытия съезда, состоялся Пленум ЦК, который утвердил решение Президиума.

Итак, все ясно?

Но – нет.

Тайная борьба и внезапная атака Хрущева

Видимо, уже в ходе съезда началась тайная борьба в верхах. Вплоть до тайной отмены решения Президиума и Пленума? Вот свидетельство секретаря ЦК Дмитрия Шепилова:

«Хрущев сделал [отчетный] доклад. Я тоже уже выступил и сидел возле колонны. После доклада Хрущева развернулись прения. В этот момент подошел ко мне сзади Хрущев и попросил меня выйти с ним на минутку из зала. Мы пошли в кулуары, туда, где делегаты обычно закусывали, и Хрущев сказал мне примерно следующее: «Я пытался с этими бурбонами (мне было ясно, кого он имел в виду) переговорить, чтобы выступить на съезде с критикой Сталина, но они — ни в какую… В общем, я хочу выступить по этому вопросу…»

Значит, первоначальное решение Президиума ЦК и Пленума ЦК от 13 февраля потом тайно отменили?

Теперь процитирую мемуары Хрущева:

«Начался съезд… Съезд шел хорошо… Однако я не был удовлетворен. Меня мучила мысль: «Вот кончится съезд, будет принята резолюция, и все это формально. А что дальше? На нашей совести останутся сотни тысяч безвинно расстрелянных людей…Записка комиссии Поспелова сверлила мне мозг».

Непонятно, что мучило Хрущева? Ведь было уже решение Президиума и решение Пленума. Значит, повторю, их тайно отменили?

Продолжу цитирование мемуаров Хрущева:

«Наконец я собрался с силами и во время одного из перерывов, когда в комнате Президиума ЦК находились только его члены, поставил вопрос: «Товарищи, а как быть с запиской Поспелова? Как быть с прошлыми расстрелами и арестами? Кончится съезд, и мы разъедемся, не сказав своего слова?»…

Как только я кончил говорить, сразу все на меня набросились. Особенно Ворошилов: «Что ты? Как это можно? Разве возможно все это рассказать съезду? Как это отразится на авторитете нашей партии, нашей страны? Этого же в секрете не удержишь. И нам тогда предъявят претензии. Что же мы скажем о нашей личной роли?». Очень горячо возражал и Каганович, и тоже с тех же позиций. Это были позиции не глубокой партийности, а шкурные…

Я им: «Если рассматривать нашу партию как партию, основанную на демократическом централизме, то мы, ее руководители, не имели права не знать… Я лично готов как член ЦК партии с ее XVII съезда и как член Политбюро с ее XVIII съезда нести свою долю ответственности, если партия найдет нужным привлечь к ответственности тех, кто был в руководстве во времена Сталина, когда допускался произвол».

Со мной опять не соглашались. Особенно крикливо реагировали Ворошилов и Молотов. Ворошилов доказывал, что вообще не надо делать этого. «Ну, кто нас спрашивает?» – повторял он. Снова я: «Преступления-то были? Нам самим, не дожидаясь других, следует сказать, что они были. Когда о нас начнут спрашивать, то уже будет суд, а мы – на нем подсудимыми. Я не хочу этого и не буду брать на себя такую ответственность».

Но согласия никакого не было, и я увидел, что добиться правильного решения от членов Президиума ЦК не удастся… Тогда я выдвинул такое предложение: «Во время съезда внутренняя дисциплина, требующая единства руководства среди членов ЦК и членов Президиума ЦК, уже не действует, ибо съезд по значению выше… Теперь каждый член Президиума ЦК и член ЦК имеет право выступить на съезде и изложить свою точку зрения, даже если она не совпадает с точкой зрения отчетного доклада».

Я не сказал, что выступлю с сообщением о записке комиссии. Но, видимо, те, кто возражал, поняли, что я могу выступить и изложить свою точку зрения касательно арестов и расстрелов….

Кто-то проявил инициативу: «Раз вопрос ставится так, видимо, лучше сделать еще один доклад». Тут все неохотно согласились, что придется делать. Я сказал им: «Даже у людей, которые совершили преступления, раз в жизни наступает такой момент, когда они могут сознаться, и это принесет им если не оправдание, то снисхождение. Если даже с этой позиции рассматривать вопрос… то такой доклад можно сделать только сейчас, на XX съезде. На XXI съезде уже будет поздно, если мы вообще сумеем дожить до того времени и с нас не потребуют ответа раньше».

Тогда возник вопрос, кто же должен делать доклад. Я предложил, чтобы это был Поспелов… Другие (не помню, кто персонально) стали возражать и предложили, чтобы этот доклад сделал тоже я. Мне было неудобно: ведь в отчетном докладе я ни слова об этом не сказал, а потом делаю еще и второй доклад? И я отказался. Но мне возразили: «Если сейчас выступишь не ты, а Поспелов, тоже как один из секретарей ЦК, то возникнет вопрос: почему это Хрущев в своем отчетном докладе ничего не сказал, а Поспелов выступил по такому важному вопросу в прениях? Не мог же Хрущев не знать его записки или не считаться с важностью вопроса. Значит, по этому вопросу имеются разногласия в руководстве? А Поспелов выступил только с собственным мнением?» Этот аргумент пересилил, и я согласился… Вот как родился доклад на XX съезде КПСС о злоупотреблениях со стороны Сталина».

То есть все решила внезапная и решительная атака Хрущева уже в ходе XX съезда.

Сергей БАЙМУХАМЕТОВ

Окончание следует.

На снимке: Выступление Н.С. Хрущева на XX съезде КПСС.

 

 

Добавить комментарий

Loading...
Top