Организованная Максимом Горьким газета «Новая жизнь» просуществовала чуть больше года. Ее выход приостанавливали трижды, пока в конце концов в июле 1918 года большевики не закрыли издание, в котором Алексей Максимович публиковал свои нашумевшие «Несвоевременные мысли».
Первый номер «Новой жизни» вышел 1 мая 1917 года. Об источниках ее финансирования сам Максим Горький в заметке «Сотрудникам «Правды», «Северной коммуны» и другим» рассказывал так: «Новая Жизнь» организована мною, на деньги, взятые заимообразно у Э. К. Груббе, в количестве 275 тысяч, из которых 50 тысяч уже уплачены кредитору, остальную сумму я мог бы уплатить давно уже, если бы знал, где живет Э. К. Груббе. Кроме этих денег, в газету вложена часть гонорара, полученного мною с «Нивы», за издание моих книг. Все эти деньги переданы мною А. Н. Тихонову, фактическому издателю «Новой Жизни».
В займе, сделанном мною на организацию газеты, я не вижу ничего позорящего ее и считаю обвинения ее в продажности – полемической подлостью.
Но, к сведению вашему, я скажу, что за время с 901-го по 917-й год через мои руки прошли сотни тысяч рублей на дело российской социал-демократической партии, из них мой личный заработок исчисляется десятками тысяч, а все остальное черпалось из карманов «буржуазии». «Искра» издавалась на деньги Саввы Морозова, который, конечно, не в долг давал, а – жертвовал. Я мог бы назвать добрый десяток почтенных людей – «буржуев», которые материально помогали росту социал-демократической партии. Это прекрасно знает В. И. Ленин и другие старые работники партии.
В деле «Новой Жизни» – «пожертвования» нет, а есть только мой заем. Ваши клеветнические и грязные выходки против «Новой Жизни» позорят не ее, а только вас».
Упомянутый в этом тексте Эрнест Карлович Груббе – банкир, уехавший за границу, давний знакомый Алексея Максимовича. Груббе был одним из двух владельцев банкирской конторы «Груббе и Небо». После Февральской революции по его инициативе было создано «Свободное общество для развития и распространения точных наук». Горький писал, что Груббе дал ему 275 тысяч рублей на газету, и он сам, Горький, добавил к ним свои личные деньги – гонорар, полученный им от издателя А. Ф. Маркса, который, как приложение к своему журналу «Нива», издал его полное собрание сочинений. На самом деле все это было несколько иначе. В феврале 1916 года Горький решил начать издавать либерально-радикальную газету. Денег не хватало. Алексей Максимович искал их и нашел: известный издатель И. Д. Сытин, Б. А. Гордон, редактор-издатель «Приазовского края», ежедневной газеты в Ростове-на-Дону, и Груббе тогда же дали ему по 150 тысяч рублей. Но из газеты ничего не вышло, и Горький, сохранив эти деньги, весной следующего года начал издание «Новой жизни». Когда Гордон в мае 1917 года познакомился с первыми номерами газеты Горького, он счел ее слишком «коммунистической» и потребовал свои деньги обратно. Третейский суд, призванный решить это дело, присудил Алексею Максимовичу отдать деньги Гордону. Ни Сытин, ни Груббе своих денег обратно не требовали. 8 августа 1917 года Горький послал Гордону записку, в которой поблагодарил его за 150 тысяч рублей, полученных в свое время на газету, и возвратил их сполна. «Уважаемый Борис Абрамович! – писал Алексей Максимович. – С благодарностью возвращаю Вам 150 000 р., данные Вами мне взаимообразно в марте с. г. Сердечно благодарю Вас за Вашу помощь».
Почему Горький оправдывался и что за обвинения в продажности звучали в его адрес? Дело в том, что уже в октябре 1917 года большевики, недавние друзья «буревестника», стали упрекать Алексея Максимовича в том, что он играет на руку врагам рабочего класса и делает это не бескорыстно. Горький не смолчал и огрызнулся: мол, сами-то вы на чьи деньги издавали «Искру»?
Как уже говорилось выше, над организацией газеты «Новая жизнь» Алексей Максимович стал работать еще осенью 1916 года. Первоначально она должна была называться «Луч». В январе-феврале 1917 года, еще до революционных событий, Горький оповестил своих корреспондентов – В. Короленко, В. Брюсова, К. Тимирязева, В. Вересаева и других – о предстоящем выходе газеты, приглашал принять участие в новом издании, срочно присылать рассказы, стихи, статьи для него.
Алексей Максимович так писал о своем замысле: «Направление газеты радикально-демократическое, цель ее – обслуживать социально-политические интересы всех групп влево от кадет и вправо от социалистических партий. В дальнейшем газета мечтает о создании радикально-демократической партии, программа которой уже выработана. Будет очень широко поставлен национальный отдел <…>. Хочется сделать газету бодрой, удобочитаемой и веселой».
До Февральской революции Горький и его соратники были всецело сконцентрированы на журнале «Летопись», выходившем ежемесячно. В апреле 1917 года Алексей Максимович понял, что одной «Летописи» явно недостаточно. На волне демократических свобод Горький решил, наконец, осуществить давний замысел и организовать еще и газету.
«После начала Первой мировой войны в России была введена военная цензура, – пишет С. Г. Коростелев в монографии «Газета «Новая жизнь» (1917-1918) и цензурные условия в России после Февральской и Октябрьской революций». – 9 марта 1917 г. Временное правительство ликвидировало основной центр царской цензуры – Главный комитет по делам печати – и ввело должность комиссара по делам печати. Но только 27 апреля 1917 г. вышло постановление Временного правительства «О печати». Декларировалось полное отсутствие цензуры. Выпускать новое периодическое издание мог отныне любой желающий <…> Закрыть периодическое издание власть отныне могла только в судебном порядке, при этом – без применения силового воздействия <…> Таким образом, закон о печати, принятый в России после свержения монархии, был наиболее либеральным за всю историю. Казалось, что цензуре и всякой борьбе с инакомыслием в России был положен конец. Однако практика быстро внесла свои коррективы».
В апреле-августе 1917 года «Новая жизнь» полемизировала с буржуазными изданиями – прежде всего, с кадетской газетой «Речь». В конце августа «Новая жизнь» подверглась еще более жестоким нападкам со стороны буржуазной печати, обвинявшей ее в «большевизме», «пораженчестве», связи с немцами, которые якобы и спонсируют газету. Из-за таких вот слухов Временное правительство сочло, что «Новая жизнь», даже если она и не связана напрямую с немцами, оказывает разлагающее влияние на армию. Масла в огонь подлил Корниловский мятеж. 27 августа Верховным главнокомандующим Русской армией генералом от инфантерии Л. Корниловым была предпринята попытка установления в стране военной диктатуры. «Новая жизнь» опубликовала обращение к населению А. Керенского, и в № 115 с большим удовлетворением сообщила, что «мятежная попытка генерала Корнилова и собравшейся вокруг него кучки авантюристов остается абсолютно обособленной от всей действующей армии и флота». В конце августа газета обрушилась на Временное правительство с резкой критикой: новожизненцы полагали, что «преступный заговор буржуазии еще не до конца ликвидирован», ибо «его главнейшие деятели еще на свободе». Газета выражала недовольство тем, что целый ряд военачальников и государственных деятелей, сначала поддержавших Корнилова, а затем, осознав провал его выступления, спешно от предателя отрекшихся, остались на своих местах. «Новая жизнь» требовала справедливого, «мужественного и сурового суда революции над врагами ее».
Газета поддержала большевиков и потребовала освобождения тех, кто был осужден за мятеж 3–5 июля: «Заговорщические полки», <…> «преступные» кронштадтцы и моряки Балтийского флота, <…> рабочие Петербурга, которых <…> обезоружило Вр[еменное] Правительство, в минуту опасности встали на защиту его, забывши обиды <…>. И теперь братья сидящих в тюрьмах <…> имеют полное право требовать их освобождения».
Все это привело к тому, что 1 сентября 1917 года очередной номер «Новой жизни» не вышел, издание газеты приостановили на неделю.
«И да не удивится читатель, если через некоторое время наша газета, благодаря каким-либо новым причудам политического курса, будет опять вовлечена в невольный маскарад, – говорилось в номере, вышедшем в свет 9 сентября. – Мы не можем утверждать, что этого впредь не случится».
После Октябрьской революции и свержения Временного правительства один из главных критиков и самых непримиримых идейных противников Горького и его «Новой жизни» Зинаида Гиппиус писала в дневнике: «Все газеты оставшиеся (3/4 запрещены), вплоть до «Новой жизни», отмежевываются от большевиков, хотя и в разных степенях. «Новая жизнь», конечно, менее других. Лезет, подмигивая, с блоком, и тут же «категорически осуждает», словом, обычная подлость <…>. Газеты все задушены <…>. Красуется, помимо «Правды», эта тля – «Новая жизнь».
Несмотря на это, в ночь на 29 октября «Новая жизнь» подверглась большевистской цензуре: часть наборщиков типографии «Новое время», где печаталась газета, стала чинить препятствия к опубликованию приказа Керенского, обращения генерала Краснова к казакам и некоторых заметок о заседании в Городской думе. Никого из членов редакции в типографии в это время уже не было. Выпускающий газету техник заявил, что вмешательство посторонних лиц в редакционную часть газеты недопустимо. После этого в типографию явился комиссар местного района с вооруженным отрядом и заявил, что «печатание приказа Керенского воспрещается, что же касается отдельных мест из сообщений о заседании Городской думы, то это не допускается к печатанию до проверки правильности упоминаемых фактов».
Новожизненцы не признавали возможности победы социалистической революции в России и не принимали идеи диктатуры пролетариата. Они выступали за социалистическое коалиционное правительство, за Учредительное собрание, всеобщий демократический мир, земельную реформу и рабочий контроль.
«Поэтому сразу после Октябрьской революции Горький, находясь в тяжелом расположении духа, выступил против авантюризма большевистских планов, – сообщает в своей монографии С. Коростелев. – 6 ноября Горький был у врача И. И. Манухина, с которым также дружила чета Мережковских. «Он [Горький] производит страшное впечатление, – писала Гиппиус. – Темный весь, черный, «некочной». Говорит – будто глухо лает. <…> Только все о своей статье которую уж он «написал»… для «Нов[ой] Жизни»… для завтрашнего №… Да черт в статьях! <…> Дима [Д. С. Мережковский] хотел уйти… Тогда я уж прямо к Горькому: никакие, говорю, статьи в «Нов[ой] Жизни» не отделят вас от б[ольшеви]ков, «мерзавцев», по вашим словам; вам надо уйти из этой компании. И, помимо всей «тени» в чьих-нибудь глазах, падающей от близости к б[ольшеви]кам, – что он, спрашиваю, сам-то перед собой? Что говорит его собственная совесть? Он встал, что-то глухо пролаял: – А если… уйти… с кем быть?»
На следующий день, 7 ноября, в «Новой жизни» вышла статья «К демократии», в которой Горький писал: «Слепые фанатики и бессовестные авантюристы сломя голову мчатся якобы по пути «социальной революции» – на самом деле это путь к анархии, к гибели пролетариата и революции». Ленин был назван «хладнокровным фокусником, не жалеющим ни чести, ни жизни пролетариата». В середине ноября Гиппиус расценила эту статью как «жалкий лепет. Весь Горький жалок, но и жалеть его – преступление». Резко негативное отношение к газете Гиппиус сохранила и в дальнейшем».
К слову, с неодобрением и недоумением статью Горького «К демократии» встретила далеко не только Зинаида Гиппиус. Так, Леонид Андреев писал 14 ноября С. Голоушеву: «Теперешние противу-большевистские статьи <…> Горького – гнусности». А, например, В. Короленко писал 16 ноября дочери: «Горький в «Новой жизни» спохватился и громит теперь большевиков».
9 ноября Совет народных комиссаров принял Декрет о печати, который был утвержден на первом же заседании правительства. Декрет был опубликован 10 ноября в «Газете Временного рабочего и крестьянского правительства», «Известиях» и «Правде». Декрет был направлен против оппозиционной большевикам прессы, в первую очередь – буржуазной, которая считалась могучим оружием врагов новой власти.
«В Декрете подчеркивался его временный, чрезвычайный характер, – отмечает литературовед С. Коростелев. – В нем утверждалось, что всякие административные воздействия на печать со временем будут прекращены и что для нее будет установлена полная свобода в пределах ответственности перед судом. Декрет не являлся обычным юридическим законом о печати – он не ликвидировал неугодную прессу, а лишь преследовал призывы к открытому сопротивлению власти, ложь и клевету. Тем не менее, можно констатировать, что наказание за «явно клеветническое извращение фактов», т. е. за неприемлемое для большевиков толкование действительности, которое утверждал Декрет, возобновляло цензуру, причем открывало для карательных действий весьма широкий простор. Недаром основная часть интеллигенции встретила Декрет о печати негативно».
Так, Зинаида Гиппиус заявляла, что «отменена вся печать, кроме большевистской», кто-то увидел в закрытии враждебных Советской власти газет «возврат к средним векам», другие говорили об «убийстве общественной мысли». Декрет определял целую систему наказаний, включая штрафы, лишение свободы, политических прав, конфискацию в общенародную собственность типографий, полиграфического имущества лиц, привлеченных к суду. Большинство этих наказаний сразу стало использоваться на практике. К примеру, «Новая жизнь» была оштрафована на 50 тысяч рублей.
Избежав закрытия как социал-демократическое издание, пусть и не отражавшее позицию большевиков, в ноябре 1917 года «Новая жизнь» включилась в резкую полемику с большевистской печатью, прежде всего с «Правдой». В сущности, «Новая жизнь» превратилась в оппозиционную газету. Ратовавшая за последовательные социальные реформы и планомерное культурное строительство, «Новая жизнь» считала, что во имя достижения этих целей страну – насколько это возможно – нужно оградить от серьезных политических кризисов. Тем не менее действия взявших в свои руки власть большевиков часто подвергались со стороны «Новой жизни» беспощадной критике.
«Мы здесь [в Петрограде] живем в плену «большевиков» <…>. Житьишко невеселое и весьма раздражает, но – что же делать? Делать нечего, – писал Горький Екатерине Пешковой в конце января 1918 года. – … претерпели самодержавие Романова, авось и Ульянова претерпим. <…> А «Новая жизнь», вероятно, погибнет».
В том же январе газета сообщала, что «автономная комиссия рабочих государственной типографии (бывшая «Новое время») взяла на себя без всякого указания советской власти роль добровольных цензоров «Новой жизни» и, признав <…> газету «погромной», самовольно прекратила ее дальнейшее печатанье».
Отношения между «Новой жизнью» и большевиками были прохладными и настороженными, но, по крайней мере, до мая-июня 1918 года не открыто враждебными. Однако напряжение постоянно нарастало: политическая линия, которую проводила «Новая жизнь» после Октябрьской революции, вызывала все большее недовольство Советской власти.
3 марта 1918 года в Брест-Литовске был подписан мирный договор между Советской Россией и Германией. Еще до того, как состоялось официальное подписание, Николай Суханов высказался за продолжение войны, а действия возглавляемой Троцким советской делегации расценил как капитуляцию. За его статью «Капитуляция», помещенную в № 30 от 21 февраля 1918 года, «Новой жизни» грозило закрытие. 22 февраля запланированный № 31 не вышел.
«Нас [«Новую жизнь»] закрыли и – кажется – в воскресенье будут судить «за призыв к низвержению Советской власти», – писал Горький в начале марта 1918 года.
Революционный трибунал печати действительно усмотрел в статье Суханова призыв к ниспровержению советской власти, но постановил, что выход газеты возможен с тем условием, что редакция известит читателей на первой полосе одного из номеров, что не разделяет точку зрения Николая Суханова.
В конце февраля 1918 года выход «Новой жизни» был приостановлен во второй раз в своей истории, теперь – на восемь дней. «Нас обвиняют в оппозиции Советской власти, – говорилось в газете. – Да, пока существует «Новая жизнь», в России, к несчастию для нее, еще не было такого правительства, к которому мы не относились бы резко отрицательно. Мы были в оппозиции ко всем революционным правительствам, и все они возмещали нам сторицею. <…> Мы не обещаем быть всегда в оппозиции, мы не надеемся всегда быть предметом ненависти со стороны власть имущих. Ибо мы верим, что наступят лучшие дни и будет в России, наконец, создана такая власть, которая выведет страну на светлый путь к социализму и свободе».
В конце концов «Новая жизнь» подчинилась требованию и опубликовала сообщение такого рода: «Редакция газеты «Новая жизнь» не согласна со взглядами, изложенными в статье Н. Суханова «Капитуляция».
С. Коростелев отмечает: «С середины марта 1918 года начался постепенный отход Горького от политической линии газеты. Причиной этого было и несогласие с резко оппозиционными взглядами ведущих сотрудников газеты, и угроза закрытия издания. Горький все чаще стал замечать в жизни «кое-что утешительное», все чаще говорить о необходимости иметь точное представление, «что у нас есть хорошего, именно хорошего».
В 20-х числах марта Горький писал Е. Пешковой: «Собираюсь работать с большевиками, на автономных началах. Надоела мне бессильная, академическая оппозиция «Н[овой] Ж[изни]». Погибать, так там, где жарче, в самой «глубине» революции».
Некоторые литературоведы полагают, что Горький понял, что от конфронтации проку нет, а в качестве своеобразного посредника между культурой и властью он может многих выручить.
В начале лета отношения между «Новой жизнью» и большевиками накалилась до передела, и газета подверглась третьему в своей истории приостановлению, на этот раз на четыре дня. На этот раз все произошло из-за статьи Р. Григорьева «Война с Сибирью», в которой Петроградский комиссариат по делам печати усмотрел призыв к поддержке сибирского (белого) правительства и агитацию против борьбы с этим правительством.
Политическая обстановка середины лета 1918 года настолько обострилась (усиление Гражданской войны, слившейся с интервенцией, тяжелое экономическое положение), что в июле 1918 года – через месяц после последнего приостановления – решением СНК «Новая жизнь» была снова закрыта, на этот раз – навсегда.
«Горький подписал протест редакции и тотчас же апеллировал к Ленину, справедливо полагая, что без его ведома или согласия на эту акцию никто не решился бы, – рассказывает в своей монографии С. Коростелев. – «Дорогой Владимир Ильич! – писал Горький. – Вопрос о «Новой жизни» принял очень острую форму, рабочие и служащие требуют определенного ответа: будет «Н[овая] Ж[изнь]» или нет? <…> Очень прошу Вас – ответьте – по возможности скорее – разрешите Вы газету или нет? День стоит нам 10 тысяч. Убедительно прошу Вас сказать – да или нет?». Письмо Ленину не помогло. Публицистов «Новой жизни» Ленин критиковал еще до Октябрьского переворота, не приемля ни их позиции по отношению к войне, ни их призывов к согласию социалистов разных оттенков. Тем более критицизм «якобы интернационалистов» стал, по мнению Ленина, неуместен в обстановке все обострявшегося внутреннего и внешнего положения».
Члены Петроградского комиссариата советовались по вопросу закрытия газеты с Лениным, который ясно выразил свое отношение: «Конечно, «Новую жизнь» нужно закрыть. При теперешних условиях, когда нужно поднять всю страну на защиту революции, всякий интеллигентский пессимизм крайне вреден. А Горький – наш человек… Он слишком связан с рабочим классом и с рабочим движением, он сам вышел из «низов». Он безусловно к нам вернется».
В середине января 1919 года Горький обратился к Ленину с предложением возобновить газету: «…не находите ли Вы теперь удачным возобновление «Новой жизни»?»
Ничего не вышло, и больше вопрос о возобновлении «Новой жизни» не поднимался.
Сергей Ишков.
Фото ru.wikipedia.org
