Сегодня народному артисту РФ Николаю Петровичу Бурляеву исполняется 80 лет. Его жизнь изобилует крутыми виражами и достойна стать основой для захватывающего киносценария.
Судите сами: родился в первый послевоенный год, окончил актерский факультет Щукинского театрального училища, работал в театрах имени Моссовета и Ленинского комсомола. Затем учился режиссуре у Михаила Ромма и Льва Кулиджанова. Снимался в кино у Андрея Тарковского. Когда страна начала разваливаться, возглавил киноцентр «Русский фильм». В 1992 году создал свое главное «детище» – уникальный кинофестиваль «Золотой Витязь», которым руководит вот уже почти тридцать пять лет.
Но все это – сухие факты биографии. А чтобы лучше понять человека, нужно, наверное, побывать у него дома. Мне в этом смысле повезло, я побывала. Дом народного артиста Николая Бурляева весьма необычен. С одной стороны, чувствуется, что здесь живет человек светский, творческий и весьма успешный. На стенах – фотографии с кадрами из фильмов, уже ставших классикой российского кино, в которых он снимался в разные годы. С другой стороны, это дом, который наглядно отражает искания духа: тут большое количество икон и фотографии, где Николай Бурляев запечатлен с видными православными деятелями.
Сегодня мне хочется привести отрывки неформальной домашней беседы, в которой для меня известный артист Николай Петрович Бурляев открылся с совершенно новой стороны.
– Николай Петрович, а что для вас означает дом?
– Когда-то Лермонтов говорил: «Я – цыган, я люблю дорогу»… Трудный вопрос, как это ни странно. Дом – это самое главное в жизни человека, то место, где он проводит большую часть времени. Дом – это место, где человек спит, питается, работает, отдыхает, воспитывает детей. И для меня в этом смысле дом очень важен. Это место, где я могу побыть в покое, где могу продолжить работу, или заняться детьми, или отдохнуть перед боем. А в бою я все время. И часто просто в буквальном смысле этого слова, потому что я и в Сербию много раз ездил, где тогда воевали, и был под бомбами НАТО, так как жил в Белграде, и в других местах… Я знаю, что такое война. Поэтому дом – место, где меня всегда ждут.
– Вы ведь и родились в первый послевоенный год. Каким было ваше детство?
– Мы жили в общей коммунальной квартире в центре города на улице Горького, 6. Практически у самого Кремля. Я помню, как ребенком «принимал все парады», ведь все происходило под окнами нашего дома. Кроме нас в квартире жило еще четыре семьи, было большое количество соседей. Нас было четверо детей, отец, мама и бабушка – в трех комнатах. Дом старинный, потолки потрясающие, высокие, с лепниной. Общая кухня. Общая ванная. Но почему-то это время вспоминается как какое-то очень гармоничное.
– Мне однажды попались на глаза ваши стихи. Я была поражена тем, как вы описали ваши детские ощущения в поэме. «…Исчадье стирок в свете тусклом, застолья по вечерам, симфония звуков, шум и гам армян, цыган, евреев, русских»…
– Но для меня все-таки главным было то, что делалось непосредственно в наших трех комнатах. Я вообще не помню повышенного голоса матери на отца или на нас. А нас было четверо, и у всех – разные проблемы. Какая-то правильность отношений была в нашем доме. Был отец – глава, потомок запорожских казаков и сын русских артистов. Его голос был доминирующим. Но мать умела ему так сказать: «Ты мой хохол», что отец начинал просто-таки урчать в ответ. Мать и тетя Фая – сестра мамы по отцовской линии – две поразительные женщины, которые воплощают для меня образ русской женщины с трудными судьбами. Тетя Фая ждала мужа десять лет из ссылки, оставалась верной, хотя она была в привлекательном женском возрасте. И потом, как она всю жизнь жила, с каким достоинством, как она детей поднимала и внуков! Как она общалась со всеми уважительно! Как ее все любили и как тянулись к ней! Если бы не было для меня примера этих двух истинных русских женщин, то мне потом трудно было бы жить в наше разнуздавшееся время.
– Вы – человек известный, востребованный. Каковы для вас составляющие комфорта?
– Мне, на самом деле, очень мало надо. Нужен мой стол, за которым работаю. И телефон, поскольку я замкнут на многие страны мира. Кинофорум «Золотой Витязь», который возглавляю с 1992 года, за время своего существования сотрудничал с кинематографистами более 55 стран.
Для меня очень важна в доме икона, лампада. Ну, и кровать, на которой я могу лежать и читать. Важна возможность наблюдать, что делается в мире: я слежу за новостями. Вот, собственно, и все – я неприхотлив в быту.
– А состояние покоя?
– Покоя я ищу всю жизнь, с самого детства, а его все нет и нет. И, напротив, чем дальше идешь по жизни, тем этого покоя меньше. Меня все время бросает в гущу общественной жизни. А я человек по своей сути – необщественный, очень замкнутый, мне бы уйти ото всех и жить одному, в келье, в лесу. Думать. Писать книги. Но не приходится…
– Как-то на одном вашем юбилее я видела кадры из фильма «Мастер и Маргарита» Юрия Кары, в котором вы сыграли булгаковского Иешуа. Могу ли я спросить об очень интимном моменте: как и когда вы пришли к вере?
– Ну, крещен-то я был в детстве, очень рано, как и положено, хотя это было атеистическое время. Мама и бабушка были очень верующие люди. И они меня в церковь водили. Я был пионером, и еще не понимал, что к чему, что это – самое главное в жизни, что с этим надо жить. Но особую атмосферу храма, ни на что не похожую, я ощутил еще в раннем детстве.
Рубежом стал, пожалуй, фильм «Андрей Рублёв», когда Андрею Тарковскому однажды утром подали реквизиторские крестики. Ему принесли их штук пять-шесть, он положил на ладонь, долго выбирал и, наконец, выбрал один. И повесил мне на шею. А потом сам фактурил веревочку, чтобы она была «жизненная». Я жил с этим крестиком очень долго. И, заканчивая рабочий день, его не отдавал под разными предлогами. Было очень приятно, что грудь защищена крестом.
А потом однажды я попал в Псково-Печерский монастырь с нашим консультантом по «Андрею Рублёву». И это были уже первые мои осознанные шаги по приближению ко храму. Я там беседовал с архимандритом Алипием, который прошел рядовым всю войну до Берлина, был художником, членом МОСХа, и поднимал из руин этот монастырь. Мы подружились, я очень часто туда ездил и оставался там. Помню эти прекрасные покойные ночи в келье, тишину монастырскую, колокола бархатные, умиротворение. И беседы с отцом Алипием о жизни, о Боге. Он был очень контактный человек, остроумный, не давящий, легкий. Помню, как он мне говорил: «Коля, тебе будет просто до тридцати лет, а потом очень трудно». А мне было тогда двадцать. Он был прав, так оно и оказалось.
– А как вы все-таки готовились к роли Иешуа?
– Я не хотел бы сегодня об этом говорить. Это был поступок горделивой актерской души. Актер не все должен играть и – главное – не все может сыграть. Истину сыграть невозможно. Все равно будет обман.
– А как вам пришло в голову создать международный кинофестиваль «Золотой Витязь», почетным попечителем которого впоследствии стал сам Патриарх Московский и всея Руси Алексий II?
– Это было зимой в начале 1992-го… Я мучился бессонной ночью, раздумывая, что же делать в жизни дальше. Пришло новое время, перестройка. Актеры начали открывать свои дела, так как актерских предложений практически не было, кино терпело поражение. И как-то очень просто и быстро появилось осознание того, что надо создать фестиваль русских фильмов и собрать единомышленников по России, тех, кто разбросан и думает, что он одинок. Хотелось увидеть, а есть ли мы, много ли нас. Есть ли вообще русское кино, или с уходом Шукшина, как я тогда думал, с экрана перестала говорить русская душа. Сейчас я должен признать, что был неправ: просто никто не задавался целью собрать эти новые фильмы. Но вот когда я их по России собрал и увидел, что все-таки русское кино есть, то и объявил, что, мол, будет такой фестиваль «Золотой Витязь», где все это можно будет показать.
Опять же ночью пришло осознание того, каким должен быть этот форум, и пришло название. Я хотел, чтобы это звучало по-русски, мощно, сильно, жизнеутверждающе. Девиз оформился очень быстро: «За нравственные идеалы, за возвышение души человека». Прошло три года, и Митрополит Иоанн Санкт-Петербургский и Ладожский предложил добавить: «За нравственные и христианские идеалы». Я с опаской принял это предложение, так как думал, что оно ограничит наши возможности. Я очень ошибался!
– У вас в доме большое количество икон. Как они приходили к вам?
– Приходили по-разному. Вот эта икона от Отца Алипия нам досталась. Эта – икона семейная, ее делали специально для нас, здесь поименно изображены все наши святые: Николай, Инна, Илья, Дарья, Иван… «Белый Ангел» – приехал из Сербии. Икона «Спаситель» – подарок митрополита Киевского Владимира.
– А кто из тех людей, с которыми вы общались на съемках или в театре, стали особо значимы в вашей судьбе?
– Особое место в моей жизни в кино занимает, безусловно, Андрей Тарковский, а в театре – Николай Мордвинов. Вот здесь есть фотография из спектакля, в котором мы вместе играли с 1961 по 1964 год. Около 150 раз я с ним был на подмостках. У Андрея я учился отношению к кино и режиссуре. Он был очень строг. Когда Андрей увидел, что я стал играть после «Рублёва» по 5-6 ролей в год, он мне сказал: «Что ты делаешь, Коля? Душу береги! Не надо делать того, за что потом будет стыдно. Лучше уж голодать!» Но по молодости мне хотелось играть, играть, играть.
В театре таким знаковым человеком для меня был Мордвинов. Он был моим учителем, и однажды мне помог остаться актером. Дело было так. Я ведь в жизни заикаюсь, а на сцене – нет. Мы играли спектакль «Ленинградский проспект». Это была очень популярная вещь в Москве. И вот где-то на 130-м спектакле я уже так освоился, что плавал, как рыба в воде, импровизировал, все было легко. И решил запнуться. Это произошло один раз, потом два, три, и потом уже не мог унять заикание. Я как бы обнаружил перед залом, что я – заика. До этого я абсолютно гладко говорил четыре акта, огромные тексты, монологи. А тут я вдруг начал заикаться так, как я и в обычной жизни-то не заикаюсь. До четвертого акта дожил, чуть ли не теряя сознание. Ужас! И вот занавес закрылся, и я пошел, как за магнитом, за Мордвиновым в его гримерку. Он сел за столик, начал разгримировываться. Я сказал, что уйду из театра. А он мне и говорит: «А ты думаешь быть артистом?» – «Какой я артист? Заика…» И Мордвинов мне ответил: «Коля, знаешь, в цирке есть такой закон, если артист падает с каната или с трапеции, он должен немедленно залезть и повторить номер. Иначе в душе поселится страх, и прощай, арена! Ты – артист, и завтра ты должен играть». И вот этим он подтолкнул, чтобы я сделал усилие над собою. Ночь я, естественно, провел без сна. Утром я сыграл спектакль и прошел этот «риф» при помощи Мордвинова. Если бы его не было, то не было бы в моей жизни ничего потом. Не было бы «Военно-полевого романа», «Лермонтова»…
Вот эти люди и были моими учителями. Причем учили они не словами: образ их жизни, их мысли, их отношение к миру и были самым настоящим учебным процессом.
Елена Булова.
Фото автора
