5 августа 1932 года в Ла Фавьере на юге Франции не стало русского поэта Саши Черного. Ему было всего 52 года.
В своих воспоминаниях журналист, близкий знакомый всех русских парижан, секретарь Ивана Бунина, автор очерков о Париже и его обитателях Андрей Седых писал: «Из России Саша Черный приехал в Париж уже знаменитым «сатириконцем». Кто еще до революции не знал и не декламировал его очаровательных, остроумных стихов:
Мать уехала в Париж…
И не надо! Спи мой чиж.
А-а-а! Молчи, мой сын,
Нет последствий без причин.
Черный гладкий таракан
Важно лезет под диван.
От него жена в Париж
Не сбежит, о, нет, шалишь!
Множество веселых и сатирических стихов было им написано в России. А в Париже Саша Черный как-то изменился, стал глубже и все больше начал уходить от сатиры и юмора в область чистой лирики. Был он Поэт с большой буквы, но в романтический плащ не драпировался, поэтических поз не принимал, и если писал о Пегасе, то его Пегас был симпатичным лохматым коньком, очень приятным, своим, близким…»
Журнал «Сатирикон» стал легендой, когда все его бывшие сотрудники, среди которых Аркадий Аверченко, Надежда Тэффи, Саша Черный (настоящая фамилия Гликберг) и др., были еще живы. И те из них, кто после революции остался в России, и те, кто эмигрировал, не без гордости считали себя «сатириконцами».
В памяти писателя Михаила Слонимского, бывшего в то время питерским подростком, из всех авторов «Сатирикона» удержались только три имени, и среди них Саша Черный: «Сатирикон» сам шел в руки на каждом углу,— он был <…> остроумен. Аверченко, Тэффи, Саша Черный с азартом читались всеми возрастами».
К слову, первое стихотворение под псевдонимом Саша Черный поэт опубликовал в 1905 году. Эту «простую подпись под прелестными юморесками» Александр Куприн назвал «дружески-интимной», «родной».
1909 год принес Саше Черному титул «короля поэтов» «Сатирикона»: так его назвали в московском декадентском журнале «Золотое руно».
Над Фонтанкой сизо-серой
В старом добром Петербурге
В низких комнатах уютных
Расцветал «Сатирикон».
За окном пестрели барки
С белоствольными дровами,
А напротив Двор Апраксин
Подымал хоромы ввысь…
«Саша Гликберг, сын провизора с Ришельевской улицы, прославился! <…> Однако маститый литератор Александр Валентинович Амфитеатров увидел в Саше Черном в первую очередь лирика, а не сатирика-публициста. <…> Амфитеатров счел маску Черного модификацией пушкинского Евгения из «Медного всадника» — человечка, раздавленного Петербургом. «И этого страшного поэта иные провозглашают смешным забавником?» — удивлялся Амфитеатров, относя стихи Черного к категории Galgenhumor, «юмора висельника». Александр Валентинович приветствовал рождение нового имени: «Это молодое дарование — целиком все еще впереди».
1 октября 1910 года Александру Михайловичу Гликбергу, Саше Черному, исполнилось 30 лет. «Он не мог не подводить для себя итоги <…> Мы записали бы в его актив сложившуюся карьеру, но считал ли он сам себя успешным и не желал ли большего? Дома он не построил, дерево только мечтал посадить, когда найдет «вершину голую». И самое очевидное: у него была одна затаенная печаль, которая с годами перерастет в подлинную драму. У них с женой Марией Ивановной не было детей. Конечно, на всё Божья воля, но в стихах Черного нет-нет да и проскальзывали мысли о том, что мир устроен несправедливо, раз Бог не посылает детей тем, для кого это было бы высшим счастьем, и с избытком дарит тех, кому дети только обуза», – пишет в книге «Саша Черный: Печальный рыцарь смеха» Виктория Миленко.
Осенью 1910 года Черный написал грустное стихотворение: «Колыбельную (для мужского голоса)». Оно разошлось по всей стране и сохраняло популярность долгие годы. В 1917-м Александр Вертинский написал к нему музыку и включил песню в свой репертуар.
«Не правда ли, странно, что колыбельная «для мужского голоса»? – задается вопросом Виктория Миленко и сама же на него отвечает: – Но в сумасшедшем Петербурге 1910 года никого не удивляло, что младенец брошен на отца, а мать «уехала в Париж».
Спи, мой зайчик, спи, мой чиж, —
Мать уехала в Париж.
Чей ты? Мой или его?
Спи, мой мальчик, ничего!
Не смотри в мои глаза…
Жили козлик и коза…
Кот козу увез в Париж…
Спи, мой котик, спи, мой чиж!
Через… год… вернется… мать…
Сына нового рожать…
<…> Саша Черный гордился тем, что его «чижа» пел сам Шаляпин. Об этом достоверно известно из дневника Константина Петровича Пятницкого. Будучи у Горького на Капри, он записал 30 августа 1911 года: «Посидели на скамье у виллы Горького. <…> Звоню и вхожу в дом. <…> Шал[япин] бросается навстречу. Поет колыб[ельную] песню на слова Саши Черного». В 1930-е годы собственную музыку для «Колыбельной» написал советский певец и композитор Вадим Алексеевич Козин. В 1960-е годы «чижа» перевела на французский Эльза Триоле (сестра Лили Брик. — С. И.), а ее близкий друг шансонье Ги Беар положил стихи на музыку и часто исполнял. В СССР эту композицию впервые услышали в 1972 году, когда «Мелодия» выпустила пластинку Беара».
К концу 1910 года Саша Черный стал всероссийской знаменитостью, а в апреле 1911-го напечатал в «Сатириконе» свое последнее стихотворение и… откланялся.
«Что и говорить, это было эффектно! – рассказывает Виктория Миленко. – Его уход стал полной неожиданностью. На пике популярности! Казалось бы, что еще надобно этому человеку? <…> Годы спустя Алексей Радаков утверждал, что Саша Черный «думал, что он величайший прозаик. Стихи это так, ерунда, между прочим». Сатирик Ефим Зозуля, пришедший в «Сатирикон» в 1915 году, передавал общую точку зрения, бытовавшую там: «Он (Саша Черный. — С. И.) решил, что ему нужно печататься в более «солидном» журнале». <…> Дальнейшие эксперименты нашего героя действительно будут направлены на прозу, и в «солидные» журналы он будет стучаться, но ни то, ни другое не принесет ему успеха. Жизнь покажет, что, уйдя из «Сатирикона», он совершил распространенную ошибку: посчитал, что его имя само по себе достаточно громкое и держаться за прославившую его марку не стоит. Так ему тогда казалось…»
5 ноября 1911 года было опубликовано «Письмо в редакцию» Саши Черного, в котором поэт заявил, что считает «несовместимым с задачей сатирического журнала то увеселительно-танцклассное направление, которое всё определеннее проводят в «Сатириконе» за последнее время» и «выразителем» которого он никогда не был.
В августе 1912-го Черный с супругой появились на террасе каприйской виллы Горького «Серафино», к которой в то время были прикованы взоры всего читающего мира. В письме Екатерине Пешковой Алексей Максимович писал: «Приезжал Саша Черный и оказался — седым; лицо молодое, моложе возраста — 32 г., — а волосы седые. Очень милый и, кажется, серьезный парень». На самом деле тогда Саша еще не был абсолютно седым, с проседью, но не более. Об этом свидетельствует фотопортрет Черного, сделанный на Капри Юрием Желябужским, сыном Марии Федоровны Андреевой, в то время гражданской жены Горького. А вот уже позже, в Париже, во время знакомства с Андреем Седых, Саша был действительно совершенно седым. «…Наружность у Саши Черного была располагающая, – вспоминал Седых. – Ничего резкого, мягкие черты лица, румянец на щеках, блестящие, черные, всегда внимательные глаза и седые как лунь волосы. Однажды он сказал мне, еще молодому, с большой шапкой черных волос:
— Как странно: вот вы — Седых, а черный. А я — Черный и совсем седой.
Мы потом много смеялись, вспоминая эту остроту…»
Валентина Праве, приятельница Анны Ильиничны Андреевой, вдовы Леонида Андреева, приехавшая в январе 1924 года в Рим погостить из Праги, писала, что, с трудом отыскав нужную виллу, замерзшая и промокшая под дождем, самовольно вошла во двор и на пороге дома наткнулась на человека «в халате, с черногорской шапочкой на голове»:
«…я сразу вспомнила: «Голова моя седая, а глазам 16 лет». Сомнений не было, передо мной стоял Саша Черный, смотрел на меня и улыбался. Таких глаз я никогда и ни у кого не видела. Он выглядел совсем молодым, без единой морщинки, с очень мягкими, приятными чертами лица, с каким-то юношеским задором в глазах. Так странно было видеть его седые волосы, весело вьющиеся над челом, но это его не портило. <…> Вероятно, я слишком долго его рассматривала, и он рассмеялся. Меня поразил этот смех. Он совсем не был веселым…»
Побывав на Капри, Саша Черный, подобно многим, не избежал магнетизма Горького: Александр Михайлович проникся к Алексею Максимовичу бесконечным уважением с оттенком некоторого подобострастия.
Когда началась война, «рядовой из вольноопределяющихся 2-го разряда Гликберг состоял в должности палатного надзирателя в госпитале, а также выполнял обязанности по ведению документации в медчасти госпитальной канцелярии». По словам главврача, Гликберг «отличался выдающимися служебными и нравственными качествами и, благодаря отличным способностям и образованности, приносил госпиталю большую пользу». Сам Александр Михайлович позже рассказывал, что «должен был вести списки раненых, писать для них письма в деревню и… извещать семьи о смертях». Каждый день Черный находился в палате среди невыносимо страдающих людей, порой ему начинало казаться, что он теряет рассудок. В итоге с нервным истощением поэт сам попал в лазарет.
Одесский писатель Александр Федоров, общавшийся с Александром Михайловичем, вспоминал суждения Черного о войне:
«— Дико и страшно все это. <…> Я не понимаю, как там, на войне, те, которые воюют, убивают и погибают сами, не опомнятся, не крикнут во весь дух — «Не хотим больше воевать! Не можем!.. Это страшно!..»
— А не будет ли еще страшнее, если найдутся такие, которые крикнут это?.. Ведь все сразу крикнуть не смогут.
— Нет, все, все сразу должны крикнуть… Только так… Только когда все сразу, — как-то по-детски восторженно и вместе с тем болезненно вырвалось у него.
Он замолчал, потом смущенно опустил голову.
— Это наивно и глупо с моей стороны. Правда? Да?
— Нет, это все хорошо, что вы сказали.
Я, конечно, не объяснил ему, что это хорошо потому, что говорит о хорошей душе его. И это открылось не столько в словах его, сколько в голосе, в блеске темных глаз его, в смущенной улыбке. Я хорошо почувствовал тут, почему так любят его стихи и рассказы дети. В нем самом, в его природе было что-то близкое детям».
В марте 1915 года поэт был переведен в штаб 5-й Армии: начальником санитарного отдела штаба был назначен генерал Константин Губер, который и забрал Черного к себе.
«Штаб 5-й Армии располагался в Двинске, и воспоминаниями о пребывании там Александр Михайлович дорожил, – пишет Виктория Миленко в своей книге о Саше Черном. – Он сохранил групповой снимок, где сфотографирован с офицерами санитарной службы, писарем и бухгалтером штаба, другими лицами, старательно подписав возле каждого фамилию. Об отношении к поэту говорит тот факт, что он — обычный «рядовой из вольноопределяющихся» — на снимке сидит, в то время как другие офицеры, то есть старшие по званию, стоят. Да и посадили его прямо в центр.
Саша Черный был там не единственным литератором. Другим оказался сын генерала Губера Петр, служивший военным чиновником-переводчиком (в 1923 году в Петрограде выйдет самая известная его книга «Донжуанский список Пушкина»)».
События 1917 года застали Сашу Черного в Пскове. Госпиталь, куда его перевели, размещался в древних Поганкиных палатах — комплексе зданий XVII столетия, построенных по заказу купца Сергея Поганкина. С 1902 года здесь работал музей Псковского археологического общества, поэтому больничные койки соседствовали с уникальной экспозицией. Саша Черный писал: «Там, в Поганкиных палатах, / За стеклом в пустых покоях / Столько древней красоты…»
В Пскове Саша Черный, можно сказать, отогрелся душой. Как рассказывала его жена, этому поспособствовал его начальник — главврач госпиталя Алексей Држевецкий, создавший поэту приемлемые условия для работы и творчества.
К весне 1920 года Саша Черный и Мария Ивановна приняли решение об эмиграции. Их целью стал Берлин. «В то время выехать можно было так: получить литовское подданство, паспорт, а затем уже хлопотать о визе. Сложнее всего было сделать первое: требовалось доказать, что ты жил здесь до войны или же родился. И вот Александр Михайлович вынужденно стал мошенником, о чем рассказывал так: «…родившись в Одессе, должен был в Вильне, при помощи двух бескорыстных лжесвидетелей, заново родиться в Ковно». Так Александр Гликберг стал уроженцем Ковно (Каунаса), и они с женой смогли получить литовское подданство. <…> Грустным холодным мартовским днем 1920 года, на рассвете Александр Михайлович и Мария Ивановна покидали Литву. Садились в вагон, стараясь не смотреть на провожающих, чтобы не расплакаться <…> Так в марте 1920 года Саша Черный стал эмигрантом», – рассказывает биограф Саши Черного.
Поэт с супругой стали одними из первых обитателей «русского Шарлоттенбурга», зеленого района в западной части Берлина. В ближайшие годы здесь поселятся «вся Москва» и «весь Петербург». Саше было 40 лет, его жене — 49. Надо было налаживать жизнь с нуля, что всегда непросто. К тому же Германия, проигравшая войну, пребывала в глубоком экономическом кризисе, отягчаемом выплатой репараций.
По словам писателя Романа Гуля, «в Саше Черном жила огненная ненависть к большевизму. Такая была разве что у Бунина времен «Окаянных дней». Да даже и у Бунина она не была так огненна». Гулю, который потом не раз виделся с поэтом в разных местах, Саша Черный показался человеком, «совершенно раздавленным революцией» и очень странным:
«На улице Шарлоттенбурга бывший сатирик Саша Черный, человек с глазами раненой газели, сказал мне тихо:
— Разве можно не любить Леонида Андреева?
Бедный Саша! В дальнее путешествие каждый вез с собою, что мог. Кто — «всю власть Учредительному собранию». Кто — «безумно холодные плечи». Кто — «Леонида Андреева».
Тот же Гуль утверждал, что Черный держался на плаву исключительно благодаря жене: «Саша Черный везде бывал вместе с женой. Мария Ивановна была из писательских жен — ангелов-хранителей. <…> По каждой мелочи было видно, как она охраняет и боготворит своего Сашу».
В эмиграции Мария Ивановна занималась репетиторством, и, в отличие от гонораров мужа, этот заработок был регулярным. Помимо частных уроков, она получила и постоянную работу: Владимир Дмитриевич Набоков устроил ее в местную русскую гимназию, где училась его дочь Лена.
«Появились у жены поэта и новые, не совсем привычные для нее обязанности, – пишет Виктория Миленко. – Саша Черный задумал устраивать по понедельникам в маленькой пивной что-то вроде программы петербургского подвала «Бродячая собака». Сам, разохотившись, согласился принять на себя роль конферансье, а Марии Ивановне велел быть «хозяйкой» и обеспечивать гостям светское и академическое общение. В Берлине, чтобы не пропасть, нужно было быть публичными людьми, не сидеть дома, заводить знакомства, приспосабливаться, иначе затрут, отодвинут, забудут…»
Из Берлина путь Саши Черного с женой лежал в Рим, оттуда — в Париж. В Риме для него не нашлось литературной работы, а в Париж ехать было не на что. К счастью, помог славист Этторе Ло Гатто, правда, Черному пришлось продать часть своей библиотеки.
В Берлине бросил самовар,
А в Риме — книги… Жизнь — могила.
Я ж не советский комиссар —
На перевозку не хватило!
Александр Куприн вспоминал: «Я помню, как Александр Михайлович Гликберг приехал из Берлина в Париж. Ох, уж это время! — неумолимый парикмахер. В Петербурге я его видел настоящим брюнетом, с блестящими черными непослушными волосами, а теперь передо мной стоял настоящий Саша Белый, весь украшенный серебряной сединой. Я помню его тогдашние слова, сказанные с покорной улыбкой:
— Какой же я теперь Саша Черный? Придется себя называть поневоле уже не Сашей, а Александром Черным».
И Андрею Седых он говорил: «Какой же я теперь Саша? Уже подрос… И так всякий олух при встрече мне говорит: здравствуйте, Саша! Буду называться Александром Черным…»
В Париже Черный с супругой жили впроголодь и перебивались случайными заработками.
Прошло время, и постепенно жизнь стала налаживаться: появилась квартира, работа… Правда, чтобы не пропасть, Саше Черному снова нужно было становиться публичным человеком, выступать, устраивать литературные вечера, мучительно ломая себя.
Стоит столбом испуганная Муза,
Волнуясь, комкает интимные слова,
А перед ней, как страшная Медуза,
Стоглазая чужая голова…
К лету 1929 года Саше Черному удалось осуществить свою мечту: купить кусочек земли в Ла Фавьере: «<мы> стали владельцами 1000 кв. метров земли у моря». «…он (Саша Черный. — С. И.) рассказал мне о клочке земли, случайно купленном на юге Франции, под Тулоном, – вспоминал Андрей Седых. – <…> На вершине холма, с которого открывается вид на Средиземное море, — несколько деревьев — «есть на чем повеситься и под чем сидеть»… Здесь, на пустынном пляже, отходит душа».
В 1930 году Саша Черный построил себе «пряничный» домик: две комнатки с верандой. «Поэт, наконец, почувствовал себя Робинзоном и с воодушевлением обустраивал свой маленький остров уединения, – рассказывает биограф Черного Виктория Миленко. – «У нас здесь чудесно, — писал он 9 июля 1932 года Евгению Сергеевичу Хохлову, бывшему сатириконцу и своему коллеге по «Последним новостям» и «Иллюстрированной России». — Пилю, крашу, собираю хворост и думаю, что к концу лета впаду в такое первобытное состояние, что начну давать молоко». С любовью обводил глазами свой небольшой садик: «Олеандры, мимозы, глицинию, тонкую грушу / И перечных два деревца…». Благодарный Ла Фавьеру, Саша Черный поставил скамейку прямо на вершине холма: «Выбрав место у тропинки, / Где сквозь бор синеет море». Выкрасил ее «лазурной краской / Цвета крыльев Серафима» и посвятил всем пилигримам, кто придет сюда посидеть, подумать, посмотреть на море.
Да и сам приду не раз я
Посидеть Наполеоном,
Руки гордые сложивши,
В одиночестве зеленом…
Но не придет. Это стихотворение будет напечатано в «Последних новостях» 6 августа 1932 года рядом с некрологом памяти Александра Михайловича Гликберга».
Беда пришла 5 августа 1932 года. Вот как описывется случившееся в книге «Саша Черный: Печальный рыцарь смеха»: «На Ла Фавьер обрушился мистраль. Завилась спиралью пыль с песком, с грохотом понесло черепицу с крыш, заскрипели, кренясь, сосны. А потом Александр Михайлович услышал крик: «Пожар! Горим!» Не разбирая дороги, он бросился на помощь. Пылал лес, и остановить огонь нужно было срочно — с огромной скоростью разносимый ветром, он мог уничтожить всё вокруг.
Кричали, засыпали огонь землей, рубили горящие ветки, бегали к морю за водой, снова засыпали землей… Наконец потушили. Измученный, Александр Михайлович вернулся домой и еще некоторое время работал на участке. Потом соседские мальчишки увидели, что он упал.
Инфаркт вследствие солнечного или теплового удара — такова, судя по всему, была причина смерти поэта. Причина досадная, нелепая. Та первобытность, к которой он так стремился, — отсутствие цивилизации, — сыграла роковую роль: в Ла Фавьере не было врача. Кого-то послали в Лаванду. Как далеко! Шесть километров туда, шесть обратно. Мария Ивановна, в прошлом сестра милосердия, оказывала мужу первую помощь, но этого было недостаточно. Припадок повторился, и земная жизнь Александра Михайловича Гликберга оборвалась.
Еще Мария Ивановна, не постигая рассудком страшной правды, просила его потерпеть и уверяла, что «сейчас пройдет», еще суетился кто-то из друзей, а душа поэта уже отлетела. Последнего крика «Саша!» он не услышал».
Леонид Утесов шутил: «Все хотели бы родиться в Одессе, но не всем это удалось». Саше Черному «удалось»: он родился на берегу Черного моря. И ушел из жизни поэт тоже на берегу моря, правда, уже не Черного, а Средиземного.
Позже смерть Саши Черного обросла легендами. Говорили, будто он вынес из пожара ребенка, а то и двух. Ксения Куприна (дочь Александра Куприна) припоминала рассказы о том, что любимый фокс Черного Микки лег на грудь умершего хозяина и тоже испустил дух. Ничего этого в действительности не было.
Поэта похоронили на кладбище Лаванду. Приехавшая туда в 1934 году поэтесса Татьяна Тимашева навестила могилу Черного. На ней стоял крест с табличкой, где, по легенде, была эпитафия — строчка из Пушкина:
Жил на свете рыцарь бедный,
Молчаливый и простой,
С виду сумрачный и бледный,
Духом смелый и прямой.
В 1977 году на кладбище Лаванду приехала русская парижанка Валентина Волгина, общественный и церковный деятель.
«Она долго бродила по аккуратным дорожкам, обсаженным масличными деревьями, искала могилу Саши Черного. Не нашла. Обратилась к администрации за справкой и узнала, что <…> земля для захоронения не предоставляется в вечное пользование, а сдается в аренду. Если за могилу в течение определенного времени никто не платит (а Марии Ивановны уже 16 лет не было на свете), администрация кладбища имеет право перепродать это место. В таких случаях останки «выселяемого» покойного захораниваются в специальной нише, в одной из сторон могилы, а само место для захоронения передается другим лицам. С могилой Саши Черного случилось именно так», – рассказала Виктория Миленко.
Волгина организовала сбор средств на установку символической мемориальной доски и добилась разрешения прикрепить ее на стену одной из кладбищенских построек. Надпись на ней гласит: «Поэту и писателю Саше Черному (1880 – 1932). С любовью, русские во Франции».
Архив русского поэта, как и его могила, канул во мглу. Владимир Набоков писал в некрологе, что после Саши Черного остались «несколько книг и тихая прелестная тень».
Сергей Ишков.
Фото ru.wikipedia.org; litlife.club
