Наука в нашей книге. Не можешь пережить — опиши

Историк науки Сергей Багоцкий провел в четверг, 1 октября, заседание своей секции Московского общества испытателей природы с обсуждением литературного творчества ученых.

Особое внимание было отдано теме познания эволюционного феномена человека в литературном и стихотворном творчестве ученых.

Багоцкий сформировал для дискуссии такую повестку, которая в основном объеме заметно пересекалась с обсуждением научной фантастики на одном из заседаний «Рабочего завтрака у Тосуняна» в помещении Ассоциации Российских банков.

Они не сговаривались, просто такова сила русской литературы.

Это был мир несостоявшегося будущего, где говорят по-русски, активно дистанцируются от мира зла, потому что там жизнь человека ничего не стоит по сравнению с приматом инстинктов и амбиций.

Согласно выводам Багоцкого о происхождении звукового языка в этногенезе, когда человек проговаривает вслух свои мысли, он становится другим и принимает иные решения системного характера с учетом их последствий.

Решения из понятного источника «Хочу!» в соответствии с инстинктами доступны любой обезьяне. Следующим этапом эволюции человека стало литературное творчество по принципу «Не можешь пережить — опиши».

Русская фантастика получила расцвет после революции и, как часто у нас бывает, не столько благодаря, сколько вопреки. Тот взрыв талантов не был уделом избранных, как ни старались. От расплаты с совестью не ушел, казалось, никто, и кто был активно агрессивен в отношении непризнанных коллег, и кто отвергал любую власть. Волшебным образом исчезла техническая пропасть между писателем и читателем, коммуникатором и коммуникантом. Сначала печатал книги один Иван Фёдоров в 1564 году, другие могли только читать, да и то не все.

Однако с 1136 по 1478 год существовала Новгородская республика. Новгородцы были грамотные и на стенах храма писали для незнакомого читателя, как мы сегодня пишем в блоги, и кто-то обязательно отвечал. Произошло это задолго до появления блогосферы Рунета.

Тот наш мир реализовался в мечтах, одетых словами, через добровольное подчинение истине в науке, правилах жизни и самоорганизации процессов познания. Тот мир, казалось бы, ушел безвозвратно и навсегда. Сменились поколения и пришли люди, которые читают совсем другое или не читают ничего вообще. Однако наш истинный мир не умер. В экологической терминологии он перешел из ниши виолентов в ниши патиентов или эксплерентов.

Секрет народной популярности, как всегда, прост, он сохраняется в скрытом протесте против тотального идеологического давления вездесущего постмодернизма.

Синтетическая идеология собрала все, что удобно элите для максимально ненавязчивого порабощения подданных своей неформальной и безответственной империи экстраполитарного формата. У нее там есть своя система книгоиздания, и его продукцию избирательно переводят на русский. Например, «Теория катастроф» Мариши Пессл. Почитатели Рене Тома или Владимира Арнольда могут не напрягаться. Теория катастроф в этом шедевре упоминается один раз и непонятно к чему. Как и все остальное.

В русскоязычном информационном поле монопольное давление перекрывалось альтернативными программами, и такое происходило несколько раз, повторяясь в разных эпохах. Если в советском прошлом академики или в несоветском настоящем журналисты активно устраиваются в информационной зондер-команде, для информирования населения у нас есть традиционная русская научно-популярная периодика, пятая власть блогосферы. И даже трибуна Государственной Думы.

Например, заявление от фракции СР бывшего депутата Антона Ищенко взорвало сознание истиной об управляющих событиях для распада советской империи сразу после загадочной смерти генерала Шарля де Голля. В тот же день информацию Антона Ищенко повторила ВГТРК в прайм-тайм на своих ресурсах с максимальным покрытием русскоязычной аудитории. До этого мы только удивлялись странным событиям в мире и знали о них по иносказательным переводным романам — Германа Гессе «Степной волк» и Робера Мерля «За стеклом. Окно в Париж 1968» — о студенческих волнениях, прокатившихся по Европе вследствие перераспределения глобального расклада власти.

Естественным образом наше общество сопротивляется любой идеологической монополии. Монополия отвергается тем упорнее, чем больше у нее противоречий с правдой жизни. Как ни странно, в России может сильно влиять на общество в целом какая-то незначительная по числу прослойка читателей, кто отвергает не просто монополию на сознание, но даже все, что находит избыточную популярность. Выпускникам советской империи до сих пор не нравится коммунизм, несмотря на то, что это самая популярная идеология в мире.

Просто для понимания: фантаст Иван Ефремов был безумно популярен, и его произведения, его идеи активно обсуждались в советском обществе. Творчество Кира Булычёва (настоящее имя Игорь Можейко) обсуждалось меньше, а по популярности, возможно, было выше.

Булычёв создал морально-этическую систему русского тезауруса. Для «Властелина колец» Толкиена в нашем сознании места не было, и пришлось изрядно потрудиться, чтобы на новых поколениях переподчинить массовое сознание.

В этой войне миров меня впечатляет простенькая повесть Булычёва «Похищение чародея» об истинности авторства.

Маниакальная русская национальная идея «хорошо, где нас нет» выталкивает парадоксальную нацию на исследование других в поисках того, чего нет у нас. И вот теперь оказывается, что у нас-то как раз все и было.

Доказательства оставила малоизвестная за пределами профессиональной биологии писательница, сверкнувший талант короткой жизни Лилиана Розанова, с огромной скрытой популярностью. У нас постоянно сказывается феномен генетика-эволюциониста Тимофеева-Ресовского. Гений может опубликовать свою статью где угодно, независимо от тиража и рейтинга. И туда не зарастет народная тропа. Так получилось со статьей о структуре гена Тимофеева-Ресовского в соавторстве с Циммером и Дельбрюком.

Багоцкий особо отметил фантастический рассказ Розановой об управлении будущим «Две истории из жизни Евгения Баранцева». Сегодня сборник Лилианы Розановой можно найти в районных библиотеках.

Для таких выпускников биофака, как я и Багоцкий, Лилиана Розанова ближе, чем всемирно известные выпускники биофака Буковский или Познер.

Чистым примером литературного творчества прямо из научной лаборатории стали повести Ирины Венцель, известной под литературным псевдонимом И. Грекова.

В последней фазе советской власти после международного поражения советской модели с запуском центробежных процессов против московской глобализации в России развернулась настоящая война за моральную свободу. Пышное развитие получил предшественник блогосферы Рунета - незабываемый самиздат. У меня было несколько длинных полок книг, напечатанных собственноручно на фотобумаге или распечаток на ЭВМ. В основном это были распечатки интеллектуального взрыва ранней советской власти. Новая форма работы с интеллигенцией формировалась путем выделения фигур, отвергнутых статусной наукой — Виген Геодакян, Владимир Эфроимсон, Лев Гумилёв, Николай Тимофеев-Ресовский.

Центробежные процессы в империи предсказали Стругацкие в повести «Трудно быть богом». Литературное наследие Стругацких чрезвычайно богатое и разностороннее. Читатели с любым несовместимым типом личности могут найти произведение на свой вкус соответственно особенностям личной судьбы и, может, узнать в нем себя и свою судьбу.

Стругацкие по-своему описали лучевое управление сознанием, то есть нематериальное и неинформационное, как ни парадоксально это звучит.

Что упустили Стругацкие, описал польский писатель Станислав Лем. Его вариант лучевого происхождения жизни на Земле единственное новое слово в данном вопросе после панспермии Аррениуса-Вернадского. Станислав Лем описал будущий мир со стремлением к массовому самоубийству ради некоего порядка и предсказал современный цифровой пузырь индивидуально для каждого человека в идее фантоматики.

Людей можно условно разделить на научных работников и академиков. Одним нужна истина и приз за успех в процессе познания, другим необходимо место под солнцем на информационном поле. В компании Багоцкого собираются такие, кому вообще все равно, что о них думают. Забвение их не пугает.

Они ничего не пишут, только отчаянно спорят между собой: «Дай сказать!» Академики устраиваются в согласии с женским типом воспроизводства частых повторов. Частые повторы независимо от истинности сомнений не вызывают. Историк науки Сергей Багоцкий, конечно же, на признание надеется и все делает для того, чтобы благодарное человечество обошлось без потока идей. То ли попал на вулкан, то ли сам его спровоцировал своими предпочтениями в науке.

Историк генетики Василий Бабков говорил мне, что не описанное не существует. Так что нам предстоит еще учиться и учиться вести дискуссию.

На следующее заседание МОИП Багоцкий вынес тему древнего предшественника идеи «естественного отбора», автора книг о животных и о скупых – Аль-Джахиза.

А мы так и не договорились, кто является автором идеи естественного отбора и почему она для нас столь важна, если в режиме катастрофы данный вид отбора не работает.

Для ученого, участника процесса познания, может быть особенно важным точность терминов, которая экономит мозги и на этой базе – способность к выбору существенного.

Биофизик, специалист по самоорганизации микромира Лев Блюменфельд увековечил память реформатора науки Тимофеева-Ресовского в стихотворении.

…Ведь человек и суетен, и грешен,
Не отличает в слепоте своей
Немногие существенные вещи
От многих несущественных вещей.
Чему Вы только нас не обучали!
Но если все до афоризма сжать,
То главное — и в счастье, и в печали
Существенное в жизни отличать.

© Лев Блюменфельд

Лев Московкин.

Фото сгенерировано при помощи ИИ