Марк Розовский: «Я каждый раз обретаю гармонию вместе с платоновской верой в этого сокровенного человека»

Народный артист России Марк Розовский выпускает в Театре у Никитских ворот спектакль «Епифанские шлюзы» по пьесе Андрея Платонова об эпохе Петра I. Идут последние репетиции. Театральный обозреватель «Московской правды» беседует с режиссером.

Видео - в ВК-канале «Московская правда»

- Марк Григорьевич, вы уже ставили платоновские «Город Градов», «Голос отца» и вот теперь «Епифанские шлюзы». Почему вы снова и снова обращаетесь именно к его прозе? Что вы чувствуете по отношению к Планонову как читатель?

- Я покорен платоновским языком. Буквально каждый рассказ Андрея Платонова - шедевр. Его романы совершенно непостижимы. Вот откуда он берет сочетания этих слов? Эти сочетания не только поразительны своей конструкцией, они еще и освещены каким-то особым взглядом на природу, на человека, его внутренний мир. Можно сказать, что первооснова происхождения платоновского языка - пантеизм. То есть вера в то, что все, что есть в природе, имеет свою живую одухотворенность. Будь то дерево, имеющее душу, или трава, которая растет.

Для Платонова окружающий нас мир - не просто какая-то материальность. Это материальность, имеющая свой поэтический, живой, содержательный смысл. Угадать который почти невозможно, если относиться к предметам только как к предметам.

Поверить, что, например, этот стул имеет душу, очень трудно. Потому что стул — это предмет, который мы используем, садимся и все. Или что камень, который служит выступом какой-то горы - не просто камень. Но в платоновском образном мышлении и стул, и камень живые. Надо только прислушаться к их внутренней жизни и поверить в нее.

Конечно, это поэтизм, домысел. Но вера в какую-то необъяснимую сущность вещей, сущность всего живого завораживает. В восприятии Платонова все имеет свою душу и свою одухотворенность. Этот пантеистический подход, как мне кажется, руководит сознанием этого писателя, природно любящего все сущее.

Он преклонялся перед паровозом не просто как перед техническим достижением. Он видит его дыхание. А детали колес, когда паровоз начинал двигаться, он сравнивал с коленями. Представляете? Он видит то, что мы не замечаем: для нас колесо - всего лишь колесо. А он видел вот эту махину техническую, которая должна удивлять, поражать.

И сегодня, когда мы находимся накануне технологической революции, связанной с искусственным интеллектом, робототехникой, когда раздумываем, угроза это для нас или спасение, проза Платонова начинает звучать совершенно по-новому.

- Вы невольно ответили на мой второй вопрос, почему после спектаклей «Джобс» и «Р.У.Р.», где речь шла об искусственном интеллекте, вы вдруг переключились именно на Платонова. Теперь понятно, что это для вас звенья одной цепи, продолжающие исследование темы.

- Так и есть. Искусственный интеллект – это тоже тайна, которые уже другие изобретатели, «громилы мира» (по Платонову), нам сейчас предоставляют. Мы сегодня все находимся в огромном волнении, потому что вот-вот произойдет технологическая революция, причем в таких масштабах, которые и не снились. Буквально пять лет тому назад мы об этом даже не задумывались, но сейчас это самая генеральная тема.

Так вот, одухотворение железа, машины двигало Платоновым-мелиоратором, у него была эта специальность. Двигало платоновским восприятием реальности как некой ирреальности. Потому что поэт всегда верит в ирреальность не меньше, чем в реальность. Эта связь реальности и ирреальности и рождает необычное отношение Платонова к живым людям, к персонажам. Его герои одновременно и живые люди, и какие-то фантомы, рожденные авторской фантазией.

Еще у Платонова в его творчестве меня поразили апокалиптические картины голода, который пришел на Землю после революции и который пережили несколько поколений нашего Отечества. Писатель попытался эти апокалиптические картины выразить в изображении конкретных людей. Он соединил натуральность их существования с его фантазийностью.

- Такое мышление очень близко к театру как таковому.

- Так и есть. Мне удалось прочитать пьесы Андрея Платоновича давным-давно, более шестидесяти лет назад. И уже тогда они меня поразили не только соответствием той истории, в которую погружены герои постреволюционного времени. Они меня поразили тем, что, с одной стороны, Платонов был обращен в будущее и верил в коммунистическую утопию, но уже тогда, с другой стороны, эта утопия его совсем не устраивала. И при этом его герои жили какой-то исключительно духовной первоосновой своей. Меня, как рядового читателя, они совершенно поражали.

- А в какие моменты жизни вы сегодня перечитываете Платонова?

- Я его перечитываю, когда мне плохо на душе. И тогда вдруг обретаю какую-то новую гармонию вместе с его верой вот в этого непонятого, возвышенного, сокровенного человека.

- У него же, кажется, есть повесть, которая называется «Сокровенный человек»?

- Есть. Рассказать о том, что чувствует сокровенный человек, - эта платоновская писательская задача самая главная, которую он выполнял с таким размахом и, одновременно, с такой печалью, грустью, что мы сопереживаем этому самому бедному трудовому человеку. Человеку, который не какой-то там аристократ духа, не какой-то ницшеанец, а вполне обыкновенная личность.

Платонов сумел открыть в обыкновенном человеке космос его души непостижимый в принципе. Но в словесной вязи Платонова вдруг возникает такая музыка и ритмика звукоречи, которая для меня лично остается по сей день тайной. Вот как ему это удавалось?

-  Но почему именно Платонов? Ведь все большие писатели Серебряного века были языкотворцами?

- Конечно. Таковым был Карамзин, еще в XVII веке, таковым был Пушкин в начале XIX века. И, конечно же, Гоголь с его языком, с его миром, совершенно тоже непостижимым. До сих пор словесная и философская вязь Гоголя удивляет и особо поражает соединение натуральности и фантазийности в его повестях «Нос» или «Вий».

У Чехова нет такого ухода в ирреальность, но и его герои тоже чрезвычайно наполнены поэтикой чеховского понимания трагедии жизни. Пессимизм Чехова построен на том, что он видит человека в его конфликте с обстоятельствами жизни. И не просто видит, а живописует бессилие человека перед обстоятельствами. Практически все герои Чехова не могут преодолеть эти обстоятельства, они почти все неудачники, за редчайшими исключениями.

Но говоря именно о Платонове, я настаиваю на том, что он поэт прозы. Он мыслит поэтическими категориями, его интересы - в духовном тайнике человека. Каждого человека он видит как конкретного натурального человека, а вместе с тем как некий клубок непостижимого.

Трагедия Платонова заключалась в том, в том, что он, испытывая интерес к макрокосму человеческой души, и при этом жил во времена расцвета сталинщины и социалистического реализма. Платонов был противопоставляем всему тому, что вот эти общественные изъявления требовали от писателя того мига времени, который называется 20-е, 30-е, 40-е годы ХХ века. Поразительнее всего то, что Платонов ведь прошел через всю войну. И при этом так тонко чувствовал переживания человека - вот это признак не просто большого, а великого таланта.

Ну вот это вкратце то, что я чувствую в отношении этого писателя просто как читатель.

- А что вас привлекло именно в «Епифанских шлюзах»?

- В его разнообразной прозе это произведение очень сегодня актуальное. Платонов, в конце 20-х годов написавший «Епифанские шлюзы», обращается к периоду Петра I. Того самого, который, как мы знаем из учебников, прорубил окно в Европу. Но вот чего стоило это прорубание окна в Европу? Этот вопрос был озвучен, но так и не исследован в полной мере. И Платонов попытался это сделать.

Он показывает Петра как самодержца, настоящего императора, который хотел осуществить преогромное преобразование в жизни того общества, хозяином которого он оказался, будучи на троне. Но при этом его собственный путь и опыт тоже нуждались в осмыслении.

Почти одновременно с Платоновым Алексей Толстой написал замечательный роман о Петре. Но это была совсем другая проза. Платонов рассказывает, собственно, не о Петре конкретно, а об эпохе Петра.

Сюжет достаточно прост. Пётр приглашает из Англии инженера, который по инженерной идее Петра должен осуществить проект соединения Оки с Доном.  Но в то время вот эта попытка была, окажется неудачной по разным причинам. Эти причины исследуют Андрей Платонович.

А каковы эти причины? Полное несовпадение менталитета европейца, англичанина, с менталитетом тогдашнего общества времен Петра - основный конфликт повести «Епифанские шлюзы». Трагический финал, который я сейчас не буду пересказывать, заставляет нас задуматься о взаимоотношениях Востока и Запада, о взаимопроникновении этих культур и о конфликте наших менталитетов.

Нам сегодня, как мне кажется, особенно важно понять, что же произошло тогда. И, может быть, извлечь какие-то моральные уроки, потому что этот конфликт имеет очень много разных ракурсов. Есть правота Петра, есть правота того крестьянства, которому нужно было выполнять волю Петра или блажь Петра. А тогда строительство шлюзов, которое через несколько веков осуществил Сталин, построив Волго-Донской канал, воспринималось обществом как некая блажь.

И есть, наконец, правота самого главного героя, этого английского инженера, который полюбил Россию, но кончилось все у него трагически. Из-за того, что проект не был осуществлен и Пётр со свойственной ему жестокостью наказал англичанина, ответственного за строительство, казнив его.

Нам стоит поразмышлять над этой историей. И соотнести этот конфликт с сегодняшним днем, сегодняшними нашими конфликтами с Европой да и с восточным миром. Потому что у нас всегда свои проблемы, которые привнесла Золотая орда. И мы всегда жили в многонациональном государстве, волей-неволей обращаясь к идеям Евразии как спасительной для России, не так ли? В этом, мне кажется, тоже есть некое пророчество великого русского писателя Андрея Платонова.

- И как такую серьезную тему вы решились перевести в плоскость русского мюзикла?

- Более того, это не просто мюзикл, это еще и русский нейромюзикл. Для нашего театра это совершенно неожиданный опыт.

Я написал сначала пьесу на основе рассказа, потом написал стихи для музыкальных номеров, утверждающих концепцию платоновской прозы.

Нужно было придумать некую фактуру этих музыкальных номеров, где народная основа стилизовалась бы, с одной стороны. Но, с другой стороны, я понимал, что современный мюзикл требовал зонговой подачи, некоего политического комментария к тому действию, которое разыгрывается на сцене.

- Эти зонги сами по себе двигают сюжет вперед?

- Иногда двигают, а иногда останавливают и комментируют.

- И как вы писали музыку?

- Совершенно новым для себя способом. Честно говоря, я даже не верил, что у меня это получится. Я на телефон своим сиплым голосом напел те мелодии, которые мне мерещились, значит, использовал свои стишата для номеров. А затем благодаря моему сыну и его жене, которые в отличие от меня владеют возможностями телефона в полной мере, обратился к помощи искусственного интеллекта. И в удивительно кратчайшее время получил сразу несколько вариантов той музыки, в основу которой я заложил свои мелодии. При этом я еще и наговаривал на телефон все свои требования к каждому номеру, причем очень подробно: где должна быть пауза, какой характер музыки я хочу видеть, какой должен быть ритм. Я общался с ИИ как с неким существом, которого в глаза не видел, который мне вопросов не задавал, он только записал, а потом мне выбросил свои предложения.

- Как интересно! Вы относились к искусственному интеллекту совсем как Платонов, который в своей прозе оживотворял  паровоз, стул или камень…

- А ведь действительно! И я был потрясен, потому что буквально все мои замечания он, к моему потрясению, выполнил с максимальным вниманием. Я просто ахнул! Но самое главное, ИИ творчески обогатил то, что я задумал: он сделал свои дополнения к моим предложениям, причем весьма удачные. Мне осталось только утвердить один из этих вариантов.

- А ваш друг, композитор Максим Дунаевский, не упрекнет вас во вторичности?

- Но эта музыка отнюдь не вторична. Там есть в первооснове мои мелодии. Кроме того, и у музыки в кино есть разные функции. Иногда она – самостоятельный элемент, а иногда обслуживает сюжет, призвана точно задать настроение, передать характер героев. То, что вы называете вторичностью, обычно называют стилизацией. Ведь в моем спектакле много народных мотивов, действует хор русский народный, появятся частушки… А уже частушки многие похожи друг на друга даже ритмически. В спектакле есть невеста главного героя, англичанка, и я просил ИИ сделать музыку с какими-то английскими колоритными музыкальными ходами, даже обозначил, какими конкретно. А в одном месте я даже сказал, чтобы он сделал мне что-то наподобие музыки «Битлз». И он выполнил.

Но кроме музыкального решения мне ведь еще нужно было заразительно передать платоновский неподражаемый юмор, трагедию главного героя, и развить историю любви, которой я дополнил сюжет, так как в самом рассказе есть лишь упоминание.  Это трогательная, сентиментальная составляющая этого произведения. Пришлось немного расширить канву, то, что было в намеке, в меру своих сил развить, исходя из интересов драматургии.

- Какой основной посыл в зал у вашего спектакля?

- Я считаю, что у каждого персонажа своя правда в этом сюжете, включая Петра I, который данным строительством подверг невероятному страданию свой народ. Потому что народ был совершенно не готов к выполнению технических задач. Шлюзы ведь строили крестьяне, которые оторвались от своего основного крестьянского труда и вынуждены были превратиться в строителей. Они не владели всем этим, а на них наступал англичанин со своими требованиями. Но у него тоже была своя правда: он деньги получил от Петра на это строительство.

Я хочу, чтобы мы задумались, что нам нужно брать от Запада и что нам нужно хранить от Востока. И ведь эта проблема на самом деле не мной придумана. В нашей культуре были и западники, и славянофилы. Почитайте письма Пушкина, которого тоже волновала эта тема. Россия сомкнулась с Ордой и сделалось мощной державой. Пётр, который брал все с Запада, оставался по своей психологической сути восточным деспотом, потому что для него цель оправдывала средства. Он и деспот, и первопроходец, и строитель прекрасного Санкт-Петербурга, созданного на костях людей. Мы не должны этот факт смаковать, но нас должно это волновать.
Я не считаю, что мы все подряд должны брать с Запада, но, вместе с тем, мы же играем на рояле, на органе, хотя нашим национальным инструментом была изначально балалайка.
Я не призываю к какой-то одной правде, я думаю, что нам надо соединяться с другими народами именно культурами, потому что на Западе есть великие достижения культуры, которые нам нужны, и у нас таковые имеются в большом количестве. А если мы будем отринуты от мира, отбросим его от себя, будем отринуты друг от друга, то к чему в итоге придем? Это будет большая трагедия для всех. Да, у нас разное понимание с Западом того, что такое зло и что такое добро. У нас разные представления о вседозволенности. Разные представления о морали, о семье. Эти противоречия остаются. Но мы должны открыто заявлять о своей позиции и при этом жить в мире, где должны быть сохранены коммуникации. Потому что если коммуникации нарушаются, то все остаются в проигрыше. Вот над этим я призываю подумать. Только с помощью взаимопонимания и проникновения культур можно обеспечить великое будущее нашей страны.

Беседовала Елена Булова.

Видео и фото автора

Ранее мы писали о съемках картины «Война и мир».