Евгений Додолев: Я очень ценю людей идеи

- Вам когда-нибудь приходилось сталкиваться с предубеждениями в своей профессии? Например, есть такие стереотипы довольно известные: «журналисты всегда врут» и «во всем, что происходит, виноваты тоже они». Хотели бы вы развеять вот эти мифы раз и навсегда?

- Ну, я не готов развеять потому, что, во-первых, журналисты действительно очень во многом виноваты и социально, и в каких-то бытовых аспектах. У меня масса была косяков по работе, в которых я раскаиваюсь очень. Не со зла, то есть не то чтобы я хотел навредить. Журналист вообще слишком общее слово. Есть военкоры, есть репортеры, есть колумнисты. Всё это журналисты, остальные - критики. Я в этом смысле всегда сторонник каких-то более конкретных единиц. Какие журналисты достойные: те, которые просто собирают информацию, – репортеры, это абсолютно достойная и сложная профессия. Поехал в горячую точку, не в горячую точку, зафиксировал, и, если не ошибся, не наврал, – честь ему и хвала.

- В какой момент принципиальность превращается в упрямство, а способность менять мнение – в бесхарактерность? От чего это может зависеть? 

- Прежде всего от личного опыта. Упрямство — это хорошая черта. Я, к сожалению, сам не упрямый и склонный к компромиссу. Всегда завидую тем, у кого есть стержень. Существуют вещи, которые я просто никогда не буду делать ни за что и ни за какие деньги, если это не принципиальные какие-то моменты… Вот, допустим, многие восхищаются Ксенией Собчак, когда вот она может вцепиться в ляжку как бульдог и получить желаемый ответ. У нее есть определенная установка, что человек должен озвучить ту или иную программу или какой-то факт. Я вот, к сожалению, так не могу. Если я понимаю, что человек не хочет говорить, - отползаю на заранее подготовленные позиции. Но это неправильно, я не горжусь этим.

- На сегодняшний день набирает обороты своеобразный конфликт между зумерами и миллениалами. У каждого поколения, безусловно, есть своя версия того, как следует жить. По сути, они сейчас охотно проверяют их на прочность друг на друге. Как вы считаете, мы наблюдаем принципиальную конфронтацию двух мировоззрений или же это всего-навсего извечный вопрос столкновения «отцов» и «детей»?

- Поскольку увеличился в принципе темп жизни, то повысился и этот вольтаж. Раньше между поколениями отцов и детей всегда были какие-то столкновения, это нормально, заложено в природе. А за счет того, что очень быстро сейчас меняются реалии, разброс между этими поколениями действительно кардинален. Не просто как отцы и дети, вот как, допустим, мое поколение бумеров и наши родители. Сейчас я вижу, что это действительно очень разные нарративы, разные модели восприятия, и в принципе, да, кажется, что это не надуманно.

- А если мы говорим о другом конфликте, не менее интересном, но в то же время слегка пугающем в какой-то степени. Общество уже давно разделилось на два лагеря. Одни, например, готовы верить в существование инопланетян, тайных лабораторий и скрытых заговоров и при всем при этом с недоверием относиться к научным разъяснениям, а другие, наоборот, склонны отвергать все, что не укладывается в привычную картину мира?

- Что касается инопланетян, а почему нет? Вселенная бесконечна. Там самые разные могут быть варианты. У меня нет вообще оснований не верить. То есть я не буду говорить точно, но где-то они точно есть. Присутствуют ли они здесь в виде рептилоидов, я не знаю, но, кстати, готов допустить. Я вообще сторонник теорий заговоров.

- Если бы у вас была возможность встретиться с представителем инопланетной расы и задать ему один вопрос, что бы вы у него спросили?

- Я бы поостерегся общаться, то есть если бы мне предложили, гарантированно сказали бы, что точно есть инопланетяне, я бы воздержался. Вот 10, 20 лет назад здоровое профессиональное любопытство взяло бы верх, а сейчас я занимаю позицию наблюдизма.

- Вернемся все-таки к реальности. Почему, на ваш взгляд, мы часто смотрим на Запад в поисках какого-то образца для подражания. Понятно, некоторые считают, что там лучше, может быть, даже в какой-то степени свободнее. Но вот в этой бесконечной гонке за, возможно, надуманным идеалом не утрачиваем ли мы при этом свою уникальность, генетический код, культуру и в целом идентичность? 

- Ну, не только на Запад, многие смотрят и на Восток. Это с петровских времен у нас установка, что там прогресс, потенциал и к этому надо стремиться. Это традиция. У нас в XIX веке, когда мы воевали с Наполеоном, дворяне почти все говорили на французском и вообще это не помешало им быть патриотами и сопротивляться агрессии Евросоюза. Это было первое нападение Евросоюза на Россию. Вся Европа пошла во главе с Бонапартом. Это как бы не мешает в принципе… но меня, да, это раздражает. Очень многие мои коллеги и люди, которых принято почему-то называть либералами, они не замечают, что сейчас Запад просто превратился зеркально в «совок», если мы говорим про худшее, что было в Советской империи, – это цензура, это институт отмены и поразительная нетерпимость, ханжество. Я никогда не думал, что Запад может так скатиться.

- Тем не менее в информационном поле они весьма активны. Все то, что происходит у нас, без внимания за рубежом не остается. Где заканчивается вот этот естественный интерес к большой среде и начинается желание взять ситуацию под свой контроль?

- Я всегда в пример привожу сериал британский, к сожалению, название забыл, но там очень характерная вещь про последние годы Советского Союза, про проработку МИ-5 в Чехословакии. Вот, и когда рухнула Берлинская стена, развалился Советский Союз, там героиня спрашивает у своего куратора: «Ну что… история закончилась?», и он говорит: «Дело не в коммунистах, не в Советском Союзе, а в России». Они нас воспринимают как врагов, считают, что мы люди второго сорта. Поэтому этот конфликт извечный, и это конфликт на уничтожение. Они нами интересуются не потому, что вот у них какое-то любопытство, они нас боятся. Мы не сможем, к сожалению, существовать с Евросоюзом. Как это ни печально. И это не потому, что вот мы такие кровожадные. Потому что это полное непонимание и несовместимость моделей восприятия мира. Мы про что, про то, чтобы быть, а они - про то, чтобы иметь.

- К вопросу о культуре. Искусство, кинопроизводство, музыка не стоят на месте. И чаще всего люди обсуждают не только художественные достоинства и какие-то интересные ходы, но и личность автора того или иного произведения, его моральные качества. Как вы считаете, нужно все-таки отделять человека от продукта, который он производит? 

- Есть люди, которые для себя выбрали стезю публичной карьеры, которые вышли на сцену: телевизионщики, работающие в эфире, актеры, люди шоу-бизнеса, – они должны соответствовать мифу. И поэтому такие люди не имеют права на личную жизнь. То есть имеют право, но они должны быть готовы к тому, что какой-нибудь папарацци их застукает где-нибудь в казино или на пляже, на распродаже или где-то еще. Мы знаем, что у публики есть запросы. Публика интересуется личной жизнью знаменитостей. Хочет знать, с кем они спят, сколько они зарабатывают, что едят. Я вообще в принципе считаю, что надо отделять человека от продукта, который он производит. Очень много есть у нас релокантов, и я все время слышу, что надо запретить эту музыку. Это абсурд потому, что эта музыка принадлежит не им. Беседуя относительно недавно с Марией Владимировной Захаровой, представителем МИД, она хороший пример привела с Вагнером. Вагнер, который был лютым антисемитом, убежденным идеологически, но при этом гениальным композитором.

- Герои, которые не носят плащи, кто они в вашем понимании?

- Я очень ценю людей идеи. Меня всегда завораживали люди, которые способны ради идеи, какой бы она ни была, расистская, фашистская идея, вообще самая ужасная, отвратительная, безобразная. Если человек ради идеи способен пожертвовать своим благополучием, своей жизнью, своим здоровьем, своей семьей и вообще принести в жертву ради идеи. Пусть в моей системе координат ложной и даже, может быть, омерзительной, я таких людей уважаю. Это не значит, что я их люблю, не значит, что я их поддерживаю, не значит, что разделяю их установки, но такие люди вызывают, конечно, респект, люди, способные ради идеи жертвовать собой.

- Что, по вашему мнению, придает человеческой жизни настоящую ценность, если в конечном счете даже самые великие достижения однажды могут быть забыты?

- Ценность вообще в человеческой жизни только одна — это любовь. Если человек любит, неважно, любит он другого человека, свою кошку или свою лошадь, какое-то живое существо. Если вот он искренне любит, а любовь – это когда человек способен на жертву. Когда он готов пожертвовать своим здоровьем, благополучием ради другого живого существа. Это может быть кто угодно. Вот эта любовь — это самое важное, что в принципе есть в мироздании.

- Сейчас наблюдается такая тенденция - все винтажное возвращается в моду: кассеты, бумажные книги, винил. Что это, на ваш взгляд? Ностальгия по былым временам или все-таки стремление сохранить нечто человеческое в мире, где почти все гаджеты вдруг стали «умными»?

- С невероятной скоростью все развивается. И я думаю, что в целом человечество немножечко напугано, пытается тормознуть, и поэтому вот эти отсылки к этому ретро и винтажу — это какая-то попытка бросить якорь, зацепиться и немножко тормознуть, потому что мы стремительно движемся к катастрофе, к тому, что искусственный интеллект нас прикончит. Все люди, которые компетентны, которые авторитетны, они просто об этом говорят открыто. Я вспоминаю свою любимую картину «Не смотрите наверх» с Ди Каприо. И вот летит комета к планете, а медийка призывает: не смотрите вверх - занимайтесь своими делами. И это, конечно, ужасает. То есть я вот просто смотрю, что совершенно очевидно, что это там, не знаю, через 10, или 15, или 20 лет нам всем кранты. А людям там нормально всем: Дипсик, Алиса, Джипити. Я сам не пользуюсь.

- Какой совет вы бы дали подрастающему поколению?

– Смотреть наверх.

Беседовала Виктория Хайруллина.