Новость под страхом взыскания
наша редакция
Нет, что ни говорите, а для пишущей братии настали поистине развеселые времена.
Когда захожу в интернет, у меня создается стойкое впечатление, что каждый нажимающий на клавиши клавиатуры является авторитетнейшим экспертом в науке, политике, финансах, медицине, авиации, цифровых технологиях и еще бог весть в каких сферах. Но это полбеды. Другая половина в том, что большинство авторов заметок и статей на сайтах, в блогах и пр. прекрасно осознают, что за публикуемый ими недостоверный и вводящий в заблуждение людей контент (обожаю это словцо!) им, творцам виртуальных «шедевров», попросту говоря, ничего не грозит. Зачем тогда, спрашивается, прилагать какие-то усилия для проверки текста, выяснения фактической точности, корректности формулировок?!
По правде сказать, мне, человеку, начинавшему свой путь в журналистику более полувека назад в редакции «Московской правды», трудно смириться с подобным подходом. Если бы меня сейчас спросили о том самом важном, что воспитывала в своих сотрудниках тогдашняя газета, я бы не колеблясь ответил: «Ответственность». Да, я вполне отдаю себе отчет в том, что нынче другая жизнь и нравы, совсем иной стала страна, и потому меньше всего на свете бы желал, чтобы мои размышления воспринимались как некое противопоставление – смотрите, как раньше было расчудесно, а теперь наоборот. Просто, с моей точки зрения, понятие ответственности, в особенности пишущего человека, распространяется на любую эпоху. В брежневскую с этим было строго, и частенько люди, по той или иной причине допускавшие оплошности, наказывались безжалостно. Но, разумеется, не так, как в пору Сталина.
Здесь уместно заметить, что «Московская правда» в Советском Союзе считалась главной газетой столицы. Авторитет ее был неоспорим. Удостоверение газеты открывало двери практически любого учреждения Москвы, любого предприятия. А уж на звонок ее корреспондента всегда откликались первые лица – директора, главные инженеры, секретари партийных организаций. И поскольку нам, молодым журналистам отдела информации, была поставлена задача бесперебойно добывать материалы для рубрики «Новости города» («кровь из носа - заметку на стол!»), мы и по телефону их выуживали, и на предприятия, и в НИИ частенько за ними наведывались.
В ту пору я еще не знал, что Владимир Даль в своем Толковом словаре русского языка (мало кто его тогда листал) сопроводил понятие «ответственность» пометкой «обязательное ручательство» и дополнил другой – «под страхом… взыскания». Коротко и ясно! Конечно, никакие такие взыскания по бесшабашности младых лет мы не примеряли на себя впрямую, однако ж твердо усвоили – одна-две допущенные промашки, и без излишних церемоний ты можешь оказаться на улице. Суровость наказания зависела от степени греха. Примеров перед глазами было более чем достаточно. На моей памяти один сотрудник, между прочим, вполне квалифицированный, много лет посвятивший себя работе в редакции, в своей статье сослался на цитату из речи Брежнева. Без единой ошибки. Но несколько слов, помеченных в докладе Леонида Ильича жирным шрифтом, оказались напечатанными обычным, светлым. Увольнение последовало неотвратимо.
Притчей во языцех в журналистском сообществе тех лет стала история, случившаяся в уважаемой «Учительской газете». Фотокорреспондент, получив задание сделать снимок к 23 февраля – Дню Советской Армии и Военно-Морского Флота, выехал в подмосковный лес и запечатлел грозную ракету, застывшую на позиции в окружении заснеженных сосен и берез. Красиво, ничего не скажешь! Газету выпустили, и пару недель все было спокойно, пока на самый что ни на есть верх – в Центральный комитет КПСС не потянулись письма от дотошных читателей, главным образом пенсионеров: «Что они напечатали?! Вы только гляньте на крайнее справа дерево – на нем же мат!». Наверху глянули на фото – и ужаснулись: на стволе березы отчетливо было выцарапано трехбуквенное слово.
Понятно, какие кары обрушились на головы виновных. А у любителей жареных фактов это безусловно вопиющее событие вызвало усмешки и шутки. Но заместитель главного редактора «Московской правды», помню, собрал нас вовсе не для того, чтобы позубоскалить. В этой истории был наглядный урок того, как не должен поступать журналист. Как рассказал зам, фотокорреспондент еще в лесу заметил нацарапанное слово, но уж больно ему понравился ракурс, с которого он сделал снимок. Вернувшись в редакцию, забежал к ретушеру и попросил удалить крамольное словечко. Для любого мастера это дело нескольких секунд, но… У ретушера кончался рабочий день, он черканул записку своему сменщику, тот в ворохе бумаг на столе записки не заметил. А фотокорреспондент даже не удосужился проконтролировать процесс…
В связи с этим случаем вспоминаю другой, из собственной практики. Мне поручили сделать беседу с профессором, текстологом, прославленным пушкинистом Сергеем Михайловичем Бонди, сумевшим реконструировать часть 10-й главы «Евгения Онегина», которую Пушкин сжег в Болдине осенью 1830 года, заставив потомков ломать головы над оставшимися зашифрованными строками. Сдав материал в секретариат, я приехал домой, под вечер спокойно сел ужинать и, когда уже допивал чай, вдруг промелькнула мысль, что я перепутал инициалы ученого - вместо Бонди С. М. указал С. И. Как угорелый вылетел на улицу, добежал до стоянки такси и мы погнали в редакцию. Водителю, спросившему у меня, не в роддом ли мчусь, весь из себя запыхавшийся, я лишь помотал головой. Ляп действительно я допустил, но мне повезло – беседу в завтрашний номер ставить не планировали.
Однажды я подготовил и сдал в секретариат маленькую информацию о том, что на сахарорафинадном заводе имени Мантулина (он располагался на Красной Пресне и был закрыт в 2005 году) открыли новую производственную линию, дававшую столько-то тонн сахара в смену. Заметку еще и напечатать не успели, как звонит мне ответственный секретарь: «Тебя вызывает цензор, от его решения зависит твоя судьба». Для непосвященных сообщаю – цензором называли представителя Главного управления по охране государственных тайн в печати при Совете министров СССР, которое осуществляло цензуру печатных произведений и защиту госсекретов в СМИ. Короче, открываю дверь маленькой комнатки и предстаю пред светлые очи пожилого, усталого на вид человека. «Понимаете, юноша, – негромко, но четко выговаривает он, – вы разгласили государственную тайну. Если перемножить производительность указанной вами линии на три смены, то можно вычислить, сколько сахара-рафинада потребляет в сутки город Москва. А это стратегически важная продукция. Следует понимать, что за такое полагается».
Думаю, мой не на шутку растерянный вид и отсутствие возражений с моей стороны разжалобили старого цензора. На моих глазах он вымарал напрочь пару строчек из заметки, затем поднял телефонную трубку и сказал: «Претензии к Сладкову не имеются». А на прощанье, пожелав впредь проявлять бдительность, задал вопрос, на который, откровенно скажу, ни один человек, кому я его в дальнейшем переадресовывал, не мог дать правильного ответа: «Почему нельзя печатать информацию, которую вы сейчас услышите? В Тамбове в присутствии пяти тысяч зрителей состоялся футбольный матч между местной командой СКА и московским «Спартаком». Матч закончился нулевой ничьей. В чем здесь ловушка?».
С детства я был болельщиком московского «Спартака» и хотел было сострить, что вряд ли именитая команда не сумела победить какого-то безвестного соперника. Но счел благоразумнее промолчать и лишь пожал плечами. «Имейте в виду, – назидательно произнесло лицо, ведающее охраной тайн в печати, – команда СКА всегда означает, что в ее городе расположен крупный военный гарнизон. Вы, вероятно, слышали про СКА из Хабаровска, из Свердловска, Калинина или там из Ростова-на-Дону - их разрешено упоминать. А если вы указываете тамбовский СКА, о котором никто не знает, значит обнародуете сведения о том, что в городе находится большое скопление войск и тем самым раскрываете военную тайну».
Как бы в наше время ни относиться к этому примеру пятидесятилетней давности, факт остается фактом - Виктор, мой ближайший товарищ по редакции, ставший впоследствии известным российским журналистом, как раз, увы, и распрощался с «Московской правдой» по причине, озвученной старым цензором. Лев Ефимович Колодный, легендарный москвовед, начальник отдела информации, где мы трудились, денно и нощно вдалбливал нам, что, собирая по крупицам новости о жизни родного города, мы должны уподобляться Гиляровскому. И все тащить в хронику городских событий: где-то заложили фундамент здания, поинтересуйся, что возведут на нем, высаживают деревья, узнай, не парк ли собираются разбить, стали рыть котлован – выясни, с какой целью. Прямо как на девизе одной американской газеты: «Все новости, достойные печати». Вот на рытье, правда, не котлована, а канавы Виктор как раз и погорел.
А дело было так. Редакция «Мосправды» находилась тогда в двух шагах от метро «Кировская» (ныне «Чистые пруды»). Вышел мой дружок из метро и решил направиться на работу не кратчайшим путем, по тротуару, а по зеленой липовой аллее Чистопрудного бульвара. И видит: по обочине аллеи прокопана узкая, но довольно глубокая траншея, возле которой сгрудились землекопы. Разыскав старшего, Виктор, как и положено начинающему Гиляровскому, полюбопытствовал: куда копаем, зачем? Ему ответили, что роем, мол, канаву, прокладываем трубы, чтобы во время ливней потоки воды с бульвара не уходили в сторону Трубной площади, а то там места низкие, прямо-таки наводнения случаются. И назвали Виктору номер СУ - строительного управления и трест, которые осуществляют осушительные мероприятия. В управлении и в самом тресте репортеру подтвердили все сказанное землекопами. Уточнили при этом маршрут подземных коммуникаций, по которым побежит дождевая водичка, предотвращая затопление Трубной площади, а заодно и Неглинной улицы.
Витин репортаж, что называется, пошел в номер с колес. А что – тема актуальная, заинтересует москвичей. Оперативно, на следующее же утро он появился в колонке новостей. Столь же оперативно, вечером того же дня, мой товарищ был уволен из «Московской правды». Этому предшествовал звонок главному редактору из компетентных органов, которые разъяснили, что, опубликовав репортаж, газета разгласила маршрут прокладки какого-то военного кабеля связи. Чем не фатальное стечение обстоятельств! Да будь ты хоть трижды ответственным, хоть четырежды… Ничего изменить в подобной ситуации невозможно! И те, кто вел «раскопки» для подземной трассы, и их начальники сами не были осведомлены об истинном ее назначении. Военная тайна!
Еще один случай, в результате которого другой мой коллега вынужден был расстаться с работой в любимой газете, ни с какими тайнами не связан. Он настолько нелеп, что, будь на то моя воля, я бы включил его в учебники для факультетов журналистики. Только ради того, чтобы показать начинающим газетчикам, что в работе никаких мелочей не бывает. И, естественно, лучше учиться на чужих ошибках, чем, игнорируя их, совершать свои.
Появился у нас в отделе информации почти мой ровесник – на пару годков постарше меня – с ярко выраженным журналистским даром. Подготовить интервью, написать очерк – для него это было плевым делом. Слыл он при этом личностью торопливой, нечистоплотной по отношению к сослуживцам, и все устремления его сводились в общем-то к одному – пошустрее протолкнуть свой материал в номер и добыть гонорар. Как-то раз съездил он на легендарный завод «Калибр» (до сих пор существующий, теперь в статусе технопарка) и написал оттуда репортаж. Приведу полное тогдашнее название предприятия – Московский инструментальный завод «Калибр», это важно для дальнейшего повествования. Репортаж настолько понравился руководству газеты, что его решили поместить на первой странице или, на профессиональном жаргоне, – на первой полосе. Откровенно скажу, для рядового корреспондента это означало из ряда вон выходящее событие – особый почет, уважение, превосходную возможность проявить себя в глазах начальства, да и гонорар выписывали раза в полтора-два выше обычного. И сам он в мгновение ока преобразился – стал победоносно поглядывать на окружающих…
Первая газетная полоса в советскую эпоху всегда посвящалась официозу и материалам на производственную тематику с призывами типа «Выше! Глубже! Шире!». Соответственно журналиста попросили дописать абзац, отражающий яркие успехи коллектива «Калибра» в производительности труда, выполнении плана, расширении ассортимента продукции и т. п. «Но обязательно с цифрами», – прозвучал наказ ответственного секретаря. Автор, подгоняемый временем, решил сразу позвонить на предприятие: полез в портфель за записной книжкой, но, оказалось, забыл ее дома. Тогда набрал всегда выручавшую нас московскую справочную - 09 - и суетливо, скороговоркой запросил: «Мне нужен телефон московского инструментального завода «Калибр». Придерживая локтем листок бумаги, черкнул номер и тут же стал звонить директору «Калибра», выспрашивая у него необходимые сведения.
Тот абзац, который он вставил в свой репортаж, начинался со слов: «Как рассказал мне директор московского инструментального завода «Калибр» Сидоров…». Конкретную фамилию – Сидоров ли, Петров или Кузнецов – спустя столько лет я запамятовал. Но суть в том, что эта фраза, появившаяся на первой полосе главной партийной газеты столицы, вызвала настоящий взрыв ярости у городских чиновников. «Какой к чертям Сидоров?! – бушевали в трубку партийные бонзы, звонившие главреду из горкома КПСС. – Откуда вы его выкопали? Там директором другой человек. Вы посмели переврать фамилию руководителя одного из важнейших предприятий Москвы». Страсти кипели нешуточные – вдобавок ко всему калибровский директор оказался еще и членом городского комитета КПСС!
Прежде чем провинившегося сотрудника со скандалом выставили из газеты, провели мини-расследование: как вообще подобное могло произойти? А ларчик просто открывался. Оказывается, в нашем городе был «старший брат» «Калибра» – просто московский инструментальный завод (основанный в далеком 1919 году, МИЗ действует и поныне). Девушка из службы 09, не уловив последнего слова в запросе репортера, как раз и выдала ему телефонный номер этого самого МИЗ. И получилось, что, разговаривая с директором вовсе не того предприятия, на котором он накануне побывал, наш горе-«первополосник» самим фактом публикации «снял» с должности номенклатурного человека. На следующий день, дабы погасить скандал, газета напечатала небольшое интервью с уже «правильным» директором, которое выглядело как завуалированное извинение.
Кстати, прощаясь с нами и желая хоть как-то сохранить лицо, автор статьи посетовал на горькую иронию судьбы – с фамилиями, да, накосячил, однако в главном-то не ошибся. Выяснилось, что квартальные показатели роста производства на МИЗе – чудны дела твои, Господи! – удивительнейшим образом совпали с таковыми на «Калибре». И там, и там производительность труда выросла ровно на 2,1 процента, а выпуск продукции - на 1,2 процента. Впрочем, от небесных сил тут вряд ли что зависело – куда больше от чудес плановой экономики…
После «Московской правды» я трудился в разных органах печати. И без ложной скромности подчеркну, что чувство долга перед читателями, перед избранной профессией, привитое школой журналистики городской газеты, осталось со мной навсегда. Хотя это не помешало как-то, в начале 80-х, получить обвинения в полной беспечности и, хуже того, в утрате бдительности от «советского, хозяйственного и политического деятеля». Именно так охарактеризована в нынешней Википедии многолетняя главный редактор издания «Работница» В. Е. Вавилина, взять интервью у которой меня отрядил один популярный ежемесячник.
Заранее, накануне встречи с шефиней знаменитого женского журнала, я тщательно продумал те вопросы, что собирался задать. Деловое свидание с Валентиной Евгеньевной проходило в ее кабинете. Сама очень маленького росточка, едва видимая на фоне массивного письменного стола, она с гордостью и любовью знакомила меня со своим коллективом, рассказывала о популярных рубриках и тысячах писем, со всей страны приходивших в издание, на обложке которого долгий период красовалось заглавие «Журнал для работниц и жен рабочих». Месячный тираж женского журнала под редакторством Вавилиной вырос в 30 (!) раз, достигнув умопомрачительных 12 миллионов экземпляров. Единственное, чего я не касался в разговоре, - это подробности рождения «Работницы». Пошевелив мозгами, решил, что шесть-семь «исторических» строк просто перепишу из какого-нибудь солидного источника, дабы не нафантазировать чего-то лишнего: с историей всегда шутки плохи. Раскланявшись со своей собеседницей, условился, что через недельку-другую принесу интервью ей на визу…
Шесть-семь строк, выражаясь школьным языком, я содрал один в один из Большой советской энциклопедии – авторитетнее источника в Советском Союзе не было. В ней подчеркивалось, что «Работница» была «первым большевистским массовым легальным журналом, ставившим своей целью защиту интересов женского рабочего движения». Журнал был учрежден по инициативе В. И. Ленина, первый номер вышел в феврале 1914 года, из начальных семи номеров три конфисковала полиция. Царские власти даже заставили на пару лет прекратить выпуск «Работницы». В ее редакции трудились Н. К. Крупская, Инесса Арманд, А. М. Коллонтай. Вот приблизительно и все…
Неделей позже Вавилина скользила взглядом по моему машинописному творению, чуть заметно шевеля губами. Лист, второй, третий… Вроде никаких замечаний у нее нет, заключил я, и едва ли предвидятся. Лишь подумал об этом, как шефиня оторвалась от чтения, подняла голову и хлестко спросила:
- Вы член партии? (партия тогда была одна – коммунистическая)
- Нет, - отвечаю, - а какое отношение это имеет к тексту?
- Вы изложили антипартийную точку зрения на создание журнала. Это не просто проявление беспечности.
Сказать, что я оторопел от услышанного – значит сильно преуменьшить. Почему-то в моей голове промелькнула дурацко-злорадная мысль – уволить меня она не вправе, в штате женского журнала я не состою. Хотя через полчаса, выйдя на улицу, смекнул, что, прозвучи такое обвинение тремя десятками лет раньше, просто изгнанием с должности я бы не отделался. А в тот миг собрал силы для спокойного ответа:
- Открою, Валентина Евгеньевна, маленький секрет. Фрагмент, о котором вы говорите, повторяет дословно статью-справку из новой Большой советской энциклопедии. Какие к ней могут быть претензии? И как быть с самой справкой, она подписана в энциклопедии вашей же фамилией, вы ее автор. То есть вы тоже стоите на антипартийных позициях?
Ничего не сказала главный редактор. Лишь опустила голову и в полной тишине продолжала чтение. Затем так же молча расписалась на последней странице интервью, давая добро на публикацию, и мы расстались.
Не раз мысленно возвращался я к этой ситуации, пытаясь уловить истоки нашего непродолжительного спора. Были ли это отголоски стародавнего классового мышления или это было вечное желание хоть к чему-то придраться? Или попросту память подвела? Трудно понять, тем более сегодня, когда с высоты двадцать первого века многие страсти и эмоции предшествующих лет кажутся, согласитесь, малозначительными, а то и вовсе пустячными. И все же не будем забывать – за ними всегда стояли люди, чей труд уже сам по себе предполагал высокую меру ответственности перед читательской аудиторией, перед обществом в целом. В любом случае, перебирая в памяти те события, свидетелем или участником которых мне довелось быть, я хотел познакомить как можно больше сегодняшних читателей с тем, как во времена наших родителей, бабушек и дедушек - по сути ведь совсем недавно - слово наше отзывалось…
Леонид Сладков.
Фото сгенерировано ИИ

18 ноября 2026 


