2 сентября исполнится 100 лет со дня рождения народного артиста СССР Евгения Леонова. «Московская правда» беседует с сыном Евгения Павловича, народным артистом России Андреем Леоновым. Наш разговор крутится вокруг новых ленкомовских премьер и темы «отцы-дети»: Андрей Евгеньевич получил прозвище «главного папы страны» за роль многодетного отца в сериале «Папины дочки».
– Андрей, в нынешнем сезоне в афише театра «Ленком Марка Захарова» появился спектакль «Захаров» в постановке Владимира Панкова. Планируется ли что-то подобное к столетию со дня рождения Евгения Павловича?
– Празднования, конечно, будут, и не только в театре. В своей семье мы тоже будем отмечать день рождения отца: считаю, что самое главное – это когда тебя поминают добрым словом близкие – дети, внуки, самые-самые-самые. Это важно.
Театр для папы всегда был местом особым, он посвятил «Ленкому» 25 лет жизни. Владимир Николаевич Панков предложил 100-летие отца отметить постановкой «Старшего сына» по пьесе Вампилова. Теперь это уже не секрет. Дай бог, чтобы все эти планы сбылись, потому что сейчас нагрузка на наших актеров большая: только что мы выпустили «Репетицию оркестра», сейчас выпускаем «Великий комбинатор» по «Золотому теленку», и времени на репетиции «Старшего сына» остается мало.
Ну и на телевидении к юбилею выйдет, как минимум, две новых документальных картины. Так что папа не будет огорчен невниманием.
– Вы в новом спектакле будете играете роль Сарафанова, ту самую, которую в фильме Виталия Мельникова сыграл Евгений Павлович. Вам нравится эта картина?
– Очень ее люблю и знаю наизусть. Наверное, это будет мешать мне в работе, поэтому я сейчас отказался ее пересматривать. Но Владимир Николаевич Панков прекрасно делает разборы, и, думаю, выстроит эту историю так, что здесь не будет параллелей.
– У вас ведь уже был подобный опыт, когда вы в Ленкоме достаточно удачно сыграли роль Тевье-молочника, которую ранее играл ваш отец в спектакле «Поминальная молитва»?
– Александр Лазарев решился восстановить захаровскую «Поминальную молитву», и мне была предложена главная роль. У меня поначалу было подозрение, что моя работа станет пародией на работу отца: присутствовали страх и сопротивление. Но в ходе репетиций мы благополучно это преодолели.
– А что вам помогает играть по-своему?
– Как ни странно, именно этому меня и учил отец. Учил выстраивать свою роль по фразе, по реплике, прицельно работая с каждым предложением, стараясь перевести его на себя, оправдать. Так я и работал с текстом «Поминальной молитвы». Первая же репетиция с Александром Лазаревым решила все. Александр Александрович посмотрел и сказал: «Именно так и будем делать, абсолютно по-своему». Хотя, конечно же, папа всегда у меня в сердце, и я помню, как замечательно он играл Тевье.
Зрители спектакль приняли тепло. Я очень надеюсь, что и со «Старшим сыном» будет также, но тут очень много зависит от контакта актер – режиссер. Как только устанавливается этот контакт, могут случиться чудеса. Я рассчитываю, что такое чудо свершится и в нашей жизни.
– А можете сформулировать, в чем ваша подача образа Тевье-молочника отличалась от того, что делал на сцене отец?
– Совершенно изменился темпоритм. У отца версия Тевье была более философской, раздумчивой, погруженной в себя. Он играл после операции на сердце, это было уже совсем другое мироощущение и, соответственно, подача.
– Перед выходом на сцену в этом спектакле вы нервничаете?
– Особенно нервничал в начале. У меня даже давление некоторое время не падало, лекарства не помогали, такое было перенапряжение. Я знал, что будут сравнивать. И для Александра Лазарева эта постановка тоже стала огромным испытанием…
– Что вам помогало?
– Пожалуй, то, что это было изначально очень крепкое здание, выстроенное самим Марком Захаровым. В основе лежала гениальная литература Шолом Алейхема, гениальная пьеса Горина, гениальная режиссура и прекрасные актерские работы. Тут все совпало: Горин – Захаров – отец. А могло и не совпасть… Мало кто ведь знает, но до Захарова был иной вариант, когда репетировал эту вещь другой режиссер из Грузии. Не заладилось. Тогда отец пошел и сказал, что если не будет самого Захарова, если Горин все это сам не перепишет, то он не будет работать. Горин переписал. Захаров начал репетировать. И для отца этот спектакль стал лебединой песней, его последней ролью. А сам спектакль критики назвали гениальным.
Бог подарил отцу пять лет жизни после клинической смерти, чтобы он, наверное, и сыграл этот спектакль на сцене.
– Евгений Павлович мне сам рассказывал в интервью (и оно было опубликовано в «Московской правде), что ему Бог подарил пять лет для того, чтобы он потратил их на свою семью, которой, как он считал, мало уделялось внимания из-за его крайней занятости.
– А вот у меня до сих пор есть вина, (и у мамы она была), что мы не уберегли отца, что не запрещали ему в таком темпе постоянно мотаться по стране. Ритм у него был бешеный. Это с одной стороны. Но с другой, мы внутренне ощущали, что как только отец останавливался, снижал темп, садился дома, то сразу начинал скисать. И болеть.
Помню, мы с ним в Германию на гастроли поехали и поссорились. У меня тогда дикий страх был, что, не дай бог, он умрет, а мы – в ссоре из-за глупости так и останемся. Из-за чего поссорились? Я на него часто обижался: гордыня была подростковая. Думал, ну чего он меня все время учит. А сейчас прошло время, и я думаю, как же мне его не хватает! Когда теряешь подобную опору в лице отца – это очень тяжело. Папа всегда за моей спиной стоял и стоит.
– А вы пошли в театр, потому что варились в этой атмосфере с детства и этим занимался отец?
– Не совсем так. Я увидел два спектакля Захарова, которые меня ошеломили и перевернули жизнь. Первый был «Тиль» с Николаем Караченцовым. Второй – «В списках не значился».
До того у меня не было особого преклонения перед искусством, я мог в театр мальчишкой заявиться в резиновых сапогах. А в Ленком мне захотелось попасть, чтобы с актерами, работавшими в этих спектаклях, стоять на одной сцене, очутиться в их компании. Какой же роскошный был Проскурин в роли Сальникова в спектакле «В списках не значился»! Как бесподобно играл Саша Абдулов роль Плужникова! Как же эти герои мне нравились: в них ощущался какой-то бунтарский дух и романтика! Когда Плужников-Абдулов падал в финале, люди дружно вставали с мест и кричали не «браво», а «ура»! Представляете? Такое спектакль оказывал мощнейшее эмоциональное воздействие на зрителя!
– А вас как-то и сегодня энергетически подпитывают старые захаровские спектакли?
– Конечно, я помню их все наизусть. Старые спектакли, как и фильмы, остаются с нами на всю жизнь, их герои становятся родными.
Я вот не чувствую, что отец ушел, еще и потому, что вижу его каждый день на экране телевизора. Посмотрите программу: вчера шел «И это все о нем», позавчера показывали «Не горюй!», на майские крутили «Белорусский вокзал».
Не было дня, чтобы я не увидел папу, то в «Полосатом рейсе», то в «Джентльменах удачи», то в «Обыкновенном чуде», то в «Осеннем марафоне»… Фактически я с ним не расстаюсь.
А ведь я еще был и на съемках у отца. На съемках «Старшего сына» присутствовал, когда разбиралась самая важная сцена, когда Сарафанов рассказывал сыну о своей жизни. Я очень хорошо помню детальный разбор отца и Мельникова этой сцены на площадке.
– В книге Евгения Павловича «Письма к сыну» есть фраза: «Я знаю твою болезнь, Андрей: ты – сын известного артиста Леонова». В какой момент вы почувствовали, что вас стали воспринимать как совершенно независимую личность и состоявшегося актера?
– Пожалуй, это случилось лет двадцать назад на «Папиных дочках». После этого сериала ко мне стали уже подходить на улицах не как к сыну Евгения Павловича, а как к Андрею Леонову, который сыграл главу семейства Васнецова. Кстати, в свое время, чтобы в театре исключить восприятие себя, как сына Леонова, я сознательно ушел в армию на полтора года после института. Но до сериала это все равно висело надо мной, как дамоклов меч. Мне тогда даже казалось, что не надо нам с отцом в одном театре служить. Он и на сцене ко мне относился, как к своему ребенку: никогда никому не делал замечания, а мне мог сделать его тихонько даже во время спектакля на сцене. Раньше, по молодости, это напрягало, а сейчас мне так этого не хватает. Вот такие отношения у нас были.
– Глядя на Евгения Павловича, такого доброго и открытого, я всегда, тем не менее, чувствовала какое-то его внутренне одиночество…
– Так и было. У отца были люди, называвшие себя его друзьями, но не всегда они оказывались до конца друзьями. Подозреваю, что внутри он чувствовал это одиночество. Я с ним был связан кровно, и так случилось в нашей жизни, что мы были рядом почти постоянно. Вместе проводили и отпуск, и Новый год: это даже не обсуждалось. Так было даже уже и после того, как у меня уже появилась своя семья. Я приезжал к родителям на отдых в Крым, в Прибалтику, хотя меня ведь никто не заставлял. И в театре мы вместе работали в одном спектакле, в фильмах снимались, на гастроли вместе ездили.
– А какой самый важный урок он дал вам в профессии?
– Первые мои проблемы стали возникать, когда, например, что-то долго не получалось на сцене в роли. Ну, я к нему и приходил, сидели на кухне, где сейчас сидим с вами. Периодически наваливалось отчаяние. Однажды я даже сказал: «Пап, не могу больше, уволюсь». А он мне и говорит: «Сынок, это ведь марафон, здесь самое главное терпение, неси свой крест и веруй». Примерно так и сказал, правда, не столь литературно. В том смысле, что если ты выбрал эту профессию, то глупо все бросить, когда что-то не получается – это слабость. Он мне и свой пример приводил, говорил, что вообще в Москву- реку хотел кинуться, когда у Яншина работал и у него роль Лариосика не шла.
– Даже так?! Неужели и у людей, на 100% состоявшихся в профессии, бывают такие глубокие кризисы?
– Отец рассказывал, что у него не получалась одна фраза очень долгое время. «Но, однако же, – говорил отец, – я же Лариосика сыграл».
– И ведь как сыграл! Вся Москва говорила об этом спектакле.
– Для артиста действительно страшно, когда что-то не идет, когда нет контакта с режиссером, и ты не понимаешь, чего он от тебя хочет. Ты начинаешь зажиматься, комплексовать. И думаешь о том, что на доске висит на твою роль уже фамилия другого артиста. Но, однако, настойчиво продолжаешь искать. А потом вдруг что-то включается такое необъяснимое, уже на каком-то другом уровне, и в твою башку, в организм влетает нечто… неадекватное. Вот и отец, работая над ролью Лариосика, в этом состоянии очумелом оступился, упал, задев за сундук, и нужная фраза родилась. А Яншин воскликнул: «Ну вот же, Женя, вот же оно!» То есть даже одну фразу порой через слезы выстрадать бывает нужно.
– У вас тоже такое было?
– У меня подобное случалось на репетиции роли Керубино в «Женитьбе Фигаро». Я сначала не понимал, чего именно хотел от меня Марк Анатольевич, что он подразумевал под словосочетанием «удивите нас своей энергетикой». Не мог понять, что такое энергетика и чем можно удивить. А потом что-то случилось со мной и почти в полубессознательном состоянии я выскочил на сцену, что-то выкрикнул, и Захаров говорит: «Вот сейчас – да, было похоже». О том, что такое энергетика и что имел в виду Марк Анатольевич, я осознал гораздо позже. И далее по чуть-чуть это как-то все преломилось в то, что было нужно режиссеру.
– Отец и в зрелые годы испытывал неуверенность от того, как сыграл?
– Как мне кажется, ее все большие артисты испытывают. Папа часто спрашивал у многих коллег, как сегодня шла та или иная сцена? Советовался. И это было не проявление слабости. Сомнение в актерской профессии – это не всегда плохо. Наоборот, это укрепление внутреннего ощущения, что ты правильно все делаешь, что уровень держишь. Профессионализм отца заключался в том, что когда спектакль заканчивался, он продолжал думать, анализировать, искать, как могло было быть по другому. Продолжал внутреннюю работу.
Мы в нашей семье, например, очень любили фильм «Донская повесть», я восхищался: «Папа, как классно сыграно!». А отец говорил: «Я бы сейчас уже по-другому сыграл, сейчас время изменилось».
Отец мне в наследство оставил, не знаю – к счастью, к несчастью, – вот это сомнение в себе, неудовлетворение собой. Я думаю, что это, на самом деле, важное качество для любого артиста. Я люблю советоваться с друзьями.
Кроме того, папа оставил мне в наследство свою книгу «Письма к сыну», которую стоит изучать и изучать. Но когда я ее начинаю читать, слезы катятся сами собой: такое там все живое, очень близкое… Может, это возраст такой у меня, пришла сентиментальность – не знаю. Но я читаю, и мне кажется, что все, что он описывает, не так давно и происходило, что все – сиюминутно, что мои ушедшие из жизни родители находятся где-то рядом.
– Ваш отец говорил, что в его профессии должна присутствовать исповедальность… Что это для вас?
– Исповедальность на сцене – это сколько себя актер вкладывает в роль, своих ощущений и чувств. Если вкладывает много, то тогда роль может запасть в душу зрителя и даже запомниться на всю жизнь.
– А какой самый главный урок дал вам отец в жизни?
– Папа был реально добрым человеком. Мне даже кажется, что он похож на Сарафанова в «Старшем сыне». Он, как и Сарафанов, был сердечным, трогательным, ранимым. На экране все видно. Отец всегда готов был сказать, как и Сарафанов: «Я вас всех люблю».
Кроме того, он был естественен и правдив в своих поступках и высказываниях. Папа, может быть, в церковь особенно и не ходил, не было тогда такой привычки у советских людей, но для меня он был реально верующим человеком.
Он не учил никого, но проповедовал свое отношение к жизни, благодарность к ней из роли в роль. Может быть, потому люди так к нему и относились тепло: в каждой работе он оставлял частицу самого себя.
– А для чего серьезные, уважаемые люди, иногда даже прошедшие войну, такие как Юрий Никулин, Зиновий Гердт, шли (и идут) в эту профессию, где надо постоянно притворяться, примеривать на себя чужую жизнь?
– Я думаю, что для себя это только к концу жизни смогу сформулировать. Раньше нам говорили педагоги в институте, что актер – это инженер человеческий душ, и что популярность в нашей профессии – не цель. Что популярность – это, скорее, средство или побочный эффект. Вчера был успех, а утром надо снова заново доказывать свою состоятельность новому зрителю. И так всю жизнь.
В театре бывают удивительные спектакли, когда происходит чудо и наступает истинное единение: все воедино – актеры, зрители, когда уже не поймешь, где выдумка, где реальная жизнь. Я сам видел, как на спектаклях Захарова люди плачут и смеются, кричат «ура» и «браво». Настоящий театр рождает мощные чувства, он цепляет за живое, зрители подключаются, сопереживают героям, делают выводы, случается катарсис, очищение. У меня самого были такие моменты, не так много, но они были. Когда не просто хорошо или плохо, а когда фактически жизнь менялась, что-то новое начиналось.
Я, кстати, такие же сильные ощущения иногда испытываю от хорошей советской музыки, на которой вырос: она меня мертвого способна поднять, жить заставить.
– Андрей, судя по всему, вы теперь такой же трудоголик, как и ваш отец. А как ваша семьи и ваши собственные дети к этому относятся? И чему «главный папа страны» их пытаетесь научить?
– Ирония судьбы в том, что я своим детям сегодня говорю все то же самое, что мне говорил когда-то мой собственный отец. У меня семья чудесная. Дочка Анечка в Малом театре уже Белочку играет, ей 15 лет, она в театральную студию ходила. Миша пока не хочет в актерскую профессию: ему тринадцать, он – человек серьезный и хочет стать президентом (смеемся). У меня есть еще старший сын, который живет в Швеции. И есть замечательная жена Настя. Я счастлив, чувствую, что в их лице у меня есть надежный тыл. Для меня это важно.
У меня есть очень хорошие друзья, которых я люблю, и у некоторых даже являюсь крестным папой их детей. Это уже друзья не папины, это моя собственная новая история: мы с ними вместе выросли, ходили в школу, а с друзьями в Ленкоме много времени проработали на одной сцене, многое вместе пережили, испытали.
Но, к сожалению, получается так, что трудоголики мало проводят времени со своими близкими. Конечно, я из-за этого переживаю, расстраиваюсь, зато теперь очень хорошо понимаю папу.
– Про Владимира Панкова вы уже рассказали. А какое впечатление произвел на вас новый директор Дмитрий Берестов?
– Когда мы только знакомились с Дмитрием Юрьевичем и я пришел к нему в кабинет, то он мне сказал: «Андрей, а вы меня не помните? Мы же с вами работали в одном спектакле». И напомнил, как когда-то давно он работал монтировщиком в спектакле, в котором я играл. Уже гораздо позже я с удивлением узнал от друзей, что работа монтировщиком в Театре сатиры была для него хобби. У него ведь сразу два высших образования: юридическое и гуманитарное. Я очень надеюсь, что свою любовь к театру он пронесет через все дальнейшие годы и «Ленком Марка Захарова» станет для него важным этапом жизни.
Елена Булова.
