Я уверен – и многажды говорил об этом: Нюрнбергский процесс – главное событие XX века. В этом предложении хорошо было бы поставить точку. Если бы не…
Если бы не продолжающаяся жизнь, которая уносит от нас эти эпохальные события все дальше в прошлое. Если бы не мы, люди, которым все сложнее разбираться с этой самой жизнью. Если бы не наша память, которая – то ли предательски, то ли из милосердия – потихоньку растворяет лица и истории из прошлого в суете и проблемах дня сегодняшнего. А может быть, мы просто не хотим об этом прошлом думать? Или нас отвлекают от этих мыслей?
Я очень ждал выхода фильма «Нюрнберг» на Нетфликс. Последние пять лет я много читал, узнавал и думал о том времени – послевоенном, когда люди, выдохнув, задались вопросом: что это было, откуда и как появился фашизм? Фильм вышел. И, посмотрев его, я понял, что происходящее не случайно. О фашизме не хочет говорить никто. Даже не через призму победы Советского Союза, не в смысле перетягивания одеяла на себя и пересмотра результатов войны. Причин может быть сколько угодно. Результат налицо: никто не хочет об этом говорить.
К 80-летию Победы мы в театре «Модерн» поставили три спектакля о войне. Каждый спектакль – это новый, отдельный ракурс. «Человек с глазами Моцарта» – встреча с фашизмом и фашистами простых русских деревенских женщин. «Цветы нам не нужны» – о Нюрнберге. «Ночь в Лиссабоне» по Ремарку – рассказ о тех, кто бежал от ужасов нацизма, кто находит в себе силы жить и любить, потеряв всё.
Готовясь к этим постановкам, я прочитал все материалы Нюрнбергского процесса. Все. И по-настоящему горжусь тем, что наш спектакль «Цветы нам не нужны» – это, помимо творчества, результат внимательнейшей работы с историческими документами, плод сотрудничества с большими специалистами, историками и архивистами. По-другому я бы не смог.
Ведь для меня, Юрия Грымова, война была и остается не просто важной темой для творчества. Это боль. Гордость. Бесконечная благодарность нашим отцам и дедам. И снова боль. И шок, и отвращение, и тошнота, и волосы, вставшие дыбом от чтения материалов Нюрнберга. А еще – мысль, которая иногда всплывает: а может нас с вами просто уберегли от прикосновения к этому инфернальному злу? Уберегли, не рассказывая об ужасах фашизма? Да, мы видели прекрасные советские картины о войне. Мы изучали историю в школе. Но тот кошмар, с которым я столкнулся, погрузившись в материалы Нюрнберга, – это что-то совсем уже запредельное. Это трудно пережить, даже просто читая свидетельства очевидцев. И хоть я закончил свою военную трилогию, она меня не отпускает.
Итак, «Нюрнберг». Авторы решили показать Нюрнбергский процесс, отталкиваясь от одной фигуры – фигуры Геринга. Это нормальный ход. Про всех сразу рассказать невозможно. В конце концов, можно было рассказать историю от лица тюремного психолога – тоже вариант, почему нет. Тут выбрали Геринга. Совсем не упомянуть остальных подсудимых, по-моему, было нельзя. Оказалось, можно.
Ну ладно, пусть будет Геринг. Какого же Геринга мы видим в фильме? Только не смейтесь: толстого. Других характеристик персонажа, как говорится, у меня для вас нет. В роли Геринга – Рассел Кроу. Я считаю его прекрасным актером. Однако проблема в том, что можно быть каким угодно выдающимся артистом, но если на фильм забывают пригласить хорошего режиссера, от артиста остаются лишь его фамилия и лицо на афише. Так и вышло.
А между тем, Геринг был любопытной фигурой. У него, в отличие от многих руководителей Третьего Рейха, было неплохое образование. Он обладал каким-то эстетическим чувством, имел вкус к вещам, к жизни. При этом, по свидетельствам очевидцев, он был абсолютным нарциссом. С точки зрения кинематографа, это – интереснейший персонаж. В фильме же все, что нам рассказывают о Геринге, – это бесконечные реплики: «Вы нарцисс», «Он такой нарцисс», «Невозможный нарцисс» – и так без конца. Охранники, тюремный психолог – все об одном и том же. И всё? Никаких других приемов создать портрет персонажа под рукой не оказалось?
Безусловно, я понимал, что смотрю художественный фильм. Что это ни в коем случае не документальное кино. Я понимал это прекрасно и не ждал ни портретного сходства героев, ни выверенного по секундам повествования. В этом нет необходимости. Но получилось так, что у Рассела Кроу с Герингом не оказалось вообще ничего общего, кроме объема талии!
Кое-какие детали сценаристы откровенно придумали. По фильму, у подсудимых была возможность встречаться, собрать вокруг Геринга какую-то коалицию! Но вишенкой на торте для меня стал момент в конце. Трибунал выносит приговор нацистским преступникам – перечисляют имена приговоренных к смертной казни. И тут – это меня просто уничтожило – среди прочих звучит имя Рудольфа Гесса! Оказывается, его тоже повесили?! А кого же тогда содержали в Шпандау аж до 1987 года? Получается, пожизненное заключение дали кому-то другому? Это как вообще? Зачем?!
Про Советский Союз авторы ухитрились не сказать вообще ничего. В фильме есть только один кадр: нам показывают флаги стран-участниц процесса. И вот там, за спинами судей – надо же! – присутствует красный флаг СССР.
Поверхностность повествования просто поражает. Кто-то скажет, мол, авторы пытались сделать популярный фильм на широкую аудиторию. Ничего не имею против. Я тоже смотрю популярные фильмы. Среди них нередко случаются настоящие творческие удачи – как в любом жанре. Но когда главная идея, заявленная в начале, теряется буквально тут же, когда к ней просто больше не возвращаются до конца фильма, – это уже как-то совсем плохо, на мой взгляд. А главная идея, кстати, не такая уж простая, как может показаться. Нас ставят перед вопросами: как можно судить нацистских преступников? По каким, по чьим законам? И преступники ли они? Ведь если судить их по законам Германии, они – герои, исполнявшие присягу. Судить по американским законам? По английским, советским – с какой стати? Вопросов действительно много. Но, задав эти вопросы, авторы забывают к ним вернуться.
Когда несколько лет назад я готовил постановку спектакля «Цветы нам не нужны», мне удалось разыскать человека, который в 80-х еще совсем молодым парнем служил в Шпандау, был одним из последних охранников Рудольфа Гесса. Это полковник ФСБ в отставке Алексей Борисович Степанов. Он мне рассказал много интересного. Например, рассказал, что в 1970-е (!) годы они, охранники, просили руководство увеличивать наряд по субботам и воскресеньям, потому что в эти дни под стенами Шпандау регулярно возникали настоящие демонстрации: возле тюрьмы собирались толпы, молодые люди скандировали «Зиг хайль!», а женщины буквально оплевывали охранников. Это были семидесятые годы. Тридцать лет прошло после войны.
Великая Лиознова, возможно, что-то такое уловила тогда, в 70-е, ведь ее «Семнадцать мгновений весны» вышли в 1973-м. Недаром же ее придуманный, киношный Мюллер говорит, что они, нацисты, посеяли зерно, которое еще взрастет и принесет свои плоды. Это было пророчество?
Фашизм, к сожалению, живет и будет жить. Спрятавшись где-то глубоко в темных уголках человеческих душ, искалеченных злом, злобой, ненавистью. И победить его ни замалчиванием, ни ложью не получится.
Возвращаясь к фильму: я считаю, что взрослый человек должен сам выбирать, что ему смотреть или что читать. И обычно воздерживаюсь от рекомендаций. Но это тот самый случай, когда я смело могу посоветовать: друзья, не тратьте свое время на ерунду.
За сегодняшний кинематограф – не чокаясь.
Юрий Грымов.
