ЦАРСКАЯ КРОВЬ, ИЛИ ВЕК СПУСТЯ ВОЗВРАЩЕНИЕ В ОТСУ

Решительно сегодняшний день с самого начала ему нравился: поднялись довольно рано; прогулка на крохотном, почти игрушечном пароходике по озеру – он уже начинал забывать его название, кажется, Бива, — удалась, завтрак в доме местного губернатора тоже прошел мило, непринужденно, и вот теперь выбирались из Отсу, держа путь в Киото, на джинрикшах, этом малопонятном для европейцев изобретении Востока. Впрочем, улочки древнего Отсу так узки, что проехать по ним в экипажах, не задев прохожих, почти невозможно. И уж вовсе сжатыми казались они нынче: от того, что на всем пути следования были расставлены полицейские-охранники. Джинрикши ныряли в живой коридор между полицейскими, минуя их рысцой.

C рассеянной полуулыбкой, держась за края колясочки, он глядел перед собой – на малорослого своего возницу, на жавшуюся к стенам домов за спинами полицейских публику в экзотических ярких одеждах, высыпавшую поглазеть на августейшего гостя из великой и снежно-холодной северной страны. Невольно на память приходили обращенные к нему по приезде в Японию слова князя Ухтомского: «Ваше Высочество, здесь все до такой степени оригинально и декоративно красиво, что кажется искусственным. Точно не воочию видишь все, а на рисунке, на подносе или изящном лакированном шкапчике».

И тогда, вслух, и сейчас, мысленно, он не мог не согласиться с князем. Действительно, как на рисунке. Или как во сне. Однако же еще неделя – и этот сон наяву кончится. После многомесячного путешествия по странам Востока они окажутся, наконец, опять на Русской земле. Пусть за тысячи верст от Петербурга, на самых восточных окраинах… Может, близость свидания с родной землей, с людьми, которые все говорят по-русски, в последние дни и придавала веселости его настроению?

Он замечтался, мысленно перенесся с декоративной улочки Отсу на невские берега в Северную Пальмиру. Внезапный крепкий удар по голове вернул к действительности.

Он, лишь обернувшись, увидел перед собой перекошенное злобой лицо японского полицейского, понял, кем и чем был нанесен удар.

Боли он не почувствовал, не обратил внимания на хлынувшую из раны кровь. Было не до того – полицейский, держа саблю обеими руками, замахивался повторно. Он только крикнул: «Что тебе?». Крикнул машинально и бессмысленно и выпрыгнул из колясочки на мостовую, не думая куда, лишь бы подальше от опасности, и с подсознательной надеждой, что, может быть, кто-то придет на помощь, остановит потерявшего рассудок, метнувшегося к нему с саблей наголо из шеренги полицейского.

Он не ошибся. Когда посмотрел назад, взбесившийся один из охранников лежал на мостовой безоружный; кинувшиеся со всех сторон полицейские облепили злоумышленника, поволокли прочь от места преступления, подальше от людских глаз.

Его тоже обступили. Почтительно. Приблизиться посмели только люди самого высокого ранга из обеих свит. Лица всех были потрясены, поражены ужасом.

-Ники, нужно сесть, — первым взял его под руку, потянул к дому, где была скамья, Джорджи – принц Георгий Греческий.

-Да, Ваше Высочество. Непременно, — сжал другую руку генерал князь Барятинский. – Ваша рана…

-Как Вы себя чувствуете, Ваше Высочество? – раздалось сразу несколько голосов. Звучало по-русски и по-японски. Слов, обращенных к нему по-японски, он не понимал, но без перевода ясен был смысл. По выражению лиц принца Арисугавы, местного полицмейстера, лейб-егеря микадо…

Он позволил усадить себя на скамейку.

Вопросы о самочувствии продолжали звучать. Некоторое время он, раненый, чудом избегнувший смерти, сидел молча. Он все слышал. Он мог отвечать, но медлил. Из боязни, что в голосе его, когда он заговорит, не будет должной твердости, спокойной уверенности.

Наконец он улыбнулся, ответил на вопросы всех сразу, что, с Божьей помощью, всё обошлось, он чувствует себя недурно (хотя в голове стоял гул и поташнивало).

Голос не вздрагивал, и тогда он пожелал говорить еще, и говорил, кажется, о том, что это ничего что ранение, главное – пусть японцы не подумают, будто его отношение к этому гостеприимному радушному народу может измениться из-за только что произошедшего досадного случая. Он именно так говорил – не покушения, а случая.

Мозг его занимало одновременно множество мыслей, однако главными были все-таки: как поскорей избавиться от взглядов свиты и публики, не показаться в чьих-то глазах хоть невзначай не то что жалким, нет, просто растерянным. И еще он думал, пока доктор Рамбах делал ему перевязку, почему Рамбах не выбрасывает пропитанные кровью платочки и тампоны, а передает какому-то знатному японцу, который бережно и с благоговейным ужасом принимает их и медленно, по-восточному церемонно в свою очередь вручает еще более высокопоставленному своему соплеменнику? И непонятно было, зачем с такой осторожностью поднимают с мостовой ненавистную саблю, которой чуть было не убили его и на лезвии которой запеклась его кровь…

Ему как-то не приходило на ум, что кровь его на платочках, на тампонах, на сабельном лезвии – это не простая кровь, а священная, царственная, кровь наследника самого великого в мире престола. И он не думал, ему было неинтересно и совершенно никакого дела, что для японцев и все запачканные его кровью предметы – драгоценные реликвии, которые нужно сохранить, как память о его, августейшего гостя, пребывании в Стране Восходящего Солнца.

Он не знал, – да и откуда? Он не был ясновидцем, и будущее для него было, как для всех смертных, сокрыто, — что всего три года спустя волею судьбы он воцарится на Русском троне, женится по любви на немецкой принцессе и будет иметь в браке пятерых детей. Что правление его продлится двадцать три года и закончится отречением от престола. А после, еще спустя полтора года, он и вся его семья будут жестоко убиты в Екатеринбурге. Что над трупами – его, жены его, их детей – станут глумиться: обливать кислотой, сжигать, забрасывать гранатами, а после зароют, сделают тайной тайн место погребения, чтобы никто и никогда не мог прийти на могилу, поклониться праху его и царственной его фамилии, несчастнейшей во всем свете. Но поскольку для каждой тайны на свете означен свой срок, то, в конце концов, в уставшей за двадцатый век от убийств и насилия Русской стране будет получено разрешение отыскивать его и семьи его останки. А когда это, кажется, удастся, не найдется в целом свете в потомстве ни одной родной души, по чьей крови можно было бы определить, сопоставить: его, последнего Русского Государя, или же какого-то другого человека останки обнаружены в старой шахте близ Екатеринбурга… И тогда спустя век с лишним, обратятся, чтобы провести экспертизу, к японцам с просьбой воспользоваться бережно сохраненными предметами со следами его собственной крови, пролитой в погожий весенний день 1891 года на узенькой улочке старинного Отсу…

Ничего этого он, Николай Романов, двадцатидвухлетний царственный юноша, путешествовавший со свитой по странам Востока, конечно же, знать не мог. Он просто сидел, слегка оглушенный сабельным ударом, на скамейке, глядел на встревоженных людей из своей свиты, на исполненных ужаса японцев, призванных стеречь и не устерегших его, Высокого Гостя из России, и благодарил Бога, что на сей раз всё обошлось, как два с половиной года назад при крушении их поезда в Малороссии под Харьковом. И так длилось, пока японский церемониймейстер с вымученной улыбкой и в поклоне не спросил его, не угодно ли, не соблаговолит ли Его Императорское Высочество проследовать в резиденцию губернатора для более тщательной перевязки, для отдыха, и он, Государь-Наследник, лёгким кивком дал согласие…

Валерий Привалихин.

Фото из открытых источников

0 0 голоса
Рейтинг статьи
Подписаться
Уведомить о
guest
0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии
0
Оставьте комментарий! Напишите, что думаете по поводу статьи.x
()
x