Вы здесь
Главная > #ОБЩЕСТВО > В ТРЕТЬЯКОВКЕ РАНЕН ГРОЗНЫЙ

В ТРЕТЬЯКОВКЕ РАНЕН ГРОЗНЫЙ

Безобразный акт вандализма в Третьяковской галерее продолжает обсуждаться в прессе. Как известно, он уже не первый в истории репинского полотна «Иван Грозный и его сын Иван 18 ноября 1581 года». А как это было сто с лишним лет назад? Мы приводим здесь отрывки из воспоминаний К. И. Чуковского, прямого свидетеля событий, а также небольшой отрывок из книги С. Пророковой «Репин» («ЖЗЛ», «Молодая гвардия», М., 1958), рассказывающий о восстановлении полотна Репина и вселяющий надежду, что и на этот раз репинский шедевр будет спасен. Итак…

Корней Чуковский
«…Я узнал об этом страшном событии так: в третьем часу дня в январе принесли мне из Пенатов записку от жены Репина, Натальи Борисовны, на каком-то рваном клочке.
«Сейчас телефонировали из «Биржевки», – писала она, – что один сумасшедший в Москве пробрался к картине «Грозный» и изрезал ее ножом. Боже мой, такое чувство у меня, будто по телу режут ножом. Придите хоть на минуту».
Со слезами в горле, потрясенный, я сейчас же помчался в Пенаты, как бегут к больному или раненому, ясно представляя себе, что Репин совершенно раздавлен этой свалившейся на него страшной бедой.
…Репин сидел в столовой, и так странно было видеть его в эти часы не в мастерской, не с кистями в руках. Я вбежал к нему, запыхавшись, и начал бормотать какие-то слова утешения, но уже через секунду умолк, увидев, что он совершенно спокоен. Он сидел и ел свой любимый картофель, подливая в тарелку прованское масло, и только брезгливо поморщился, когда Наталья Борисовна опять повторила свое «Будто по телу ножом».
Чувствовалось, что этому спокойствию он принуждает себя: он был гораздо бледнее обычного, и его прекрасные, маленькие, стариковские, необыкновенно изящные руки дрожали мельчайшей дрожью, но его душевная дисциплина была такова, что он даже говорить не захотел о происшедшем несчастье. Вскоре оказалось, что не я его, а он утешает меня.
– Вот вам тарелка, – сказал он. – нечего хныкать, садитесь и кушайте.
И стал с преувеличенным интересом расспрашивать меня о каких-то посторонних вещах.
А Наталья Борисовна билась над телефоном, висевшим в его кабинете, стараясь связаться с Москвой. Репин издали тревожно прислушивался к этому телефонному шуму, и когда удалось, наконец, получить из редакции «Русского слова» подтверждение утренних сведений, тотчас же ушел собираться в дорогу. Тщательно переоделся, аккуратно уложил небольшой чемодан и взял с собой дорожный ящик с красками. Я сопровождал его в поезде до Питера. В вагоне оказался виолончелист Цезарь Пуни, говорливый старик, и Илья Ефимович тотчас же стал оживленно беседовать с ним, ни словом не упоминая о катастрофе, хотя лицо у него было как мел и руки дрожали по-прежнему.
В Петербурге на вокзале мне показалось, что Илье Ефимовичу трудно идти – он все еще был мертвенно бледен, – и я хотел взять его под руку, но он порывисто шагнул от меня прочь, поднял плечи и преувеличенно бодрой походкой направился к выходу, навстречу беде. Так и не принял ни от кого ни утешения, ни помощи».

Софья Пророкова
«Можно ли спасти израненный холст? Как сообщить Репину, который жил в Финляндии? Как сказать ему о случившемся несчастьи?
И. С. Остроухов, возглавлявший галерею, после этого трагического происшествия ушел в отставку. Московская городская дума выдвинула на его место И. Э. Грабаря. Он-то и вынес на себе все тяготы по спасению картины. Из Эрмитажа пригласили реставраторов – Д. Ф. Богословского и И. И. Васильева.
Картину наклеили на новый холст. Места порезов подготовили для записи. Резкими белыми полосами, словно свежими шрамами, рассекались два лица. Реставраторы обдумывали, как лучше восстановить поврежденные места… Но пока решался вопрос, как поступить с картиной, запертой в отдельной комнате, неожиданно из Финляндии приехал Репин. Он никого не предупредил. Грабарь в этот день был за городом, и художник лечил свой холст один, не зная сомнений реставраторов.
Когда Грабарь вечером вернулся, его помощник сказал: «Илья Ефимович был сегодня, реставрировал «Ивана Грозного» и очень жалел, что вас не застал, так как сегодня же уезжает».
То было время, когда Репин с особым усердием переписывал свои старые картины, и часто это не шло им на пользу. Все опасались, не испортил ли он картину. Опасения оказались не напрасными. Вот как Грабарь рассказывает о том, что он увидел:
«Когда я вошел в комнату, я глазам своим не поверил. Голова Грозного была совершенно новая, только написанная сверху донизу в какой-то неприятной лиловой гамме, до ужаса не вязавшейся с остальной гаммой картины.
Медлить было нельзя – краски могли к утру значительно затвердеть. Узнав, что Репин писал на керосине – он давно уже заменил им скипидар прежнего времени, – я тут же сначала насухо, потом с керосином протер все прописанные места, пока от утренней живописи не осталось и следа и полностью не засияла живопись 1884 года».
Это был смелый поступок, суливший большие неприятности. Мог ведь вернуться Репин и возмутиться самоуправством Грабаря, потребовать, чтобы в картине были восстановлены изменения, которые внес он, ее автор. Было очень удачно, что Репин так быстро уехал.
Целую неделю Грабарь и Богословский бережно, мазок за мазком, восстанавливали акварелью места порезов. Самое ответственное место – голову царевича – прописал Грабарь. Остальное сделал Богословский.
Картина снова стала прежней. Человек, не знавший о том, что с ней произошло, так и не заметил бы никаких следов порезов. И поныне их не видят посетители: таким хорошим оказался способ, примененный талантливыми реставраторами.
Через несколько месяцев Репин пришел в галерею с Чуковским. Он остался доволен состоянием картины, так никогда не узнав истины, глубоко убежденный, что сам ее излечил».

О. Т.

Добавить комментарий

Loading...
Top