Вы здесь
Главная > #СМОТРИ/СЛУШАЙ > МОСКОВСКИЙ ПОЭТ БОЛЬШЕ ЧЕМ ПОЭТ…

МОСКОВСКИЙ ПОЭТ БОЛЬШЕ ЧЕМ ПОЭТ…

Cо 2 по 4 декабря в Москве в рамках книжной ярмарки «non/fiction №18» пройдет фестиваль «Живое слово: post-babel condition» (iswaf). Один из участников – победитель московского слэма 2006 года, украинско-российского слэма 2007 года во Львове, обладатель второго места на всемирном слэме 2015 года во Франции Герман Лукомников. Его тексты и видео с записью чтения публикуются в сети и пользуются большой популярностью.

Для справки: поэтри-слэм (от английского poetry slam – «поэтическое сражение»).

– Герман, вы впечатляете как поэт, работающий с интонацией, с самим произнесением текста. Одна и та же фраза в вашем исполнении часто начинает множить смыслы, играть как драгоценный камень и в итоге, точно на одной струне, вы выводите голосом целую симфонию. Что для вас интонация?

– Один из ключевых инструментов. Не единственный, но очень важный. Для меня с самого начала все держалось на интуитивно понимаемом минимализме. Это проявляется в лаконичности моих стихотворений. Но отчасти соотносится с минимализмом в музыке: когда вроде бы многократно повторяется одно и то же, но если вслушаться, то оказывается, что все-таки не совсем. Для меня всегда было важно то, что повторить ничего невозможно. Стиховеды знают, что одна и та же строка может звучать как ямб или амфибрахий в зависимости от контекста. Даже стараясь в точности повторить одно и то же слово или выражение, все равно произносишь его всякий раз чуть иначе, с новыми интонационными оттенками. Мало того, даже при повторе аудиозаписи различия возникают: не в исполнении, так в самом нашем восприятии. В зависимости хотя бы от позиции повторяющегося звука. У меня был стишок об этом, с аллюзией на Винни-Пуха:

бум бум бум

(три совершенно одинаковых

и в то же время

совершенно разных «бум»)

– Стоит проверить…

– В каждом слове есть целый спектр нюансов, и мне интересно это в нем проявить, расслышать и подчеркнуть разницу между почти одинаковыми повторами того буквенного, звукового набора, который мы называем словом.

– Да, конечно, это очень красиво… Вот так вот брать и показывать игру большого смыслового объема, причем на абсолютном минимуме текстового носителя.

– Для меня это не только про красоту (которая, конечно, важный критерий). Для меня это исследование. Исследование и человека, и языка. У каждого в памяти, начиная с самого детства, застревают какие-то фразы, при том, что зачастую они были сказаны вскользь, походя, и сам говоривший их не всегда помнит. Цепочки слов чрезвычайной речевой точности. Поэт постоянно в потоке речи улавливает такие сильно действующие сочетания. Это сырье для его работы. Он, как рыбак, сидит с удочкой на берегу речи, реки. И ждет пока клюнет, ждать иногда приходится долго, неделями, но он всегда наготове, он даже сквозь сон почувствует это движение, когда надо подсечь и аккуратно вытянуть добычу. Речевой поток — он и внешний, и внутренний, это и бормотание себе под нос (когда я сочиняю, я бормочу, покрикиваю, покрякиваю, верчусь, подпрыгиваю, строю разные гримасы), и голоса собеседников, и услышанное на улице, и цитаты из классики или популярных песенок, и вывески, объявления, все что угодно… Этот речевой поток — общее достояние, но в поэзии важен свежий взгляд на речь и действительность, взгляд ребенка или инопланетянина. Надеюсь, у меня есть такая способность. Отчасти она, возможно, связана с тем, что меня всегда очень мучило и мучит несовершенство моей речи. Да и не только моей. Несовершенство речи вообще. Что ни скажи, все не то, все время хочется это поправить, уточнить, оговорить всякие исключения, дошлифовать формулировку, а то и вовсе опровергнуть. Поэтому я не люблю давать интервью и вообще говорить публично. В большой компании могу молчать часами. Бываю болтлив только в кругу близких, это всего несколько человек. Потому я и занялся литературой, что не умею разговаривать. Полжизни перебираю слова и словосочетания, прослушиваю их внимательно на предмет рифмы, омонимии, интонационного потенциала, спектра ассоциаций, всматриваюсь и вчитываюсь даже справа налево — потому что, помимо прочего, занимаюсь палиндромами. То есть постоянно собираю свою языковую базу данных, необходимую мне для сочинения стихов.

– Вы имеете в виду только речь? А письменное слово? Его очень трудно интонировать.

– В моих стихах, особенно в интонационных, важен их визуальный образ, важно, как это записано, с каким делением на строки, пробелами, с какой пунктуацией (или без нее). Мне всегда казался сомнительным комплимент, что, мол, ваши стихи очень выигрывают в вашем исполнении. Увы, мне приходится выслушивать его все чаще. Недавно я написал сердитое стихотворение по этому поводу:

это не я хорошо читаю

а вы плохо

Конечно, чтение это тоже искусство. Как чтение нот. У читателя есть собственный голос, им он создает звуковой образ стиха. У кого-то дар, талант к чтению, кому-то меньше повезло, но ведь можно учиться. Многие могут сказать, что не умеют читать ноты. Но мало кто признается, хотя бы себе самому, что не умеет читать стихи. Вроде бы буквы все знают, но этого недостаточно. Надо уметь настроить свой голос и слух на чтение. Я когда выступаю перед школьниками, делюсь с ними своими тремя секретными правилами чтения стихов. Читать стихи надо вслух, медленно и дважды. Для начала дважды, а потом-то, конечно, можно хоть всю жизнь перечитывать. И для начала медленно, а потом уже как сам стих потребует — есть ведь скороговорки, а есть медленноговорки. Я уверен, что в настоящем поэтическом тексте, как в нотах, все заложено — интонация, темп, громкость. Даже тембр голоса.

– То есть письменная форма — это такая звукозаписывающая «морская ракушка», окаменелость, хранящая звук?

– Может быть. И вчитываясь в стихи внимательно, проговаривая их вслух, ты постепенно начинаешь слышать ту интонацию, манеру, тот контекст, в котором они появились. Постепенно в тебе возникает своеобразная стереофония — твой голос и голос автора накладываются друг на друга и, конечно, не совсем совпадают, и это как раз самое интересное. Иногда, слушая авторское чтение, я думаю — неправильно читает. Сам не слышит, что он здесь написал. Хотя безусловно, автор — первый интерпретатор собственного текста, и он знает о нем больше чем кто бы то ни было. Однако даже он знает о нем не все.

– Вы любите авторское чтение?

– Да, очень. Помню, еще подростком купил в магазине «Мелодия» две гибкие пластинки — «Читает Маяковский» и «Читает Есенин». И, слушая, испытал абсолютное счастье. Мне вообще стихи всегда были интереснее всего на свете. В семь лет я запоем прочитал собрание сочинений Маяковского, а первые два тома знал чуть ли не наизусть. Но в звукозаписи меня особенно поразил Есенин, настолько его голос контрастировал с официально навязываемым слащавым образом парнишки с березкой. Это был истошный вопль, идущий из какой-то мрачной глубины и пробирающий до мурашек: «Я нарочно иду нечесаным, с головой, как керосиновая лампа, на плечах!..» И в то же время этот голос мне сразу показался знакомым, я его будто бы слышал раньше, читая есенинские стихи.

– Это меняет, наверное, весь смысл произносимого, если те же самые слова ты должен услышать не как романсно-сладкое, а как жестко-болезненное, страшное.

– Авторское чтение может помочь правильно настроить восприятие. Отчасти поэтому мне интересен наш фестиваль «Живое слово», поучаствовать в котором вы меня пригласили. Я намерен ходить все три дня и слушать. Российских участников я в основном хорошо знаю и люблю, но особенно интересно послушать зарубежных поэтов, из которых знаком только с Пилотом Ле Хотом. Это яркий слэмер, человек-пружина, организатор и ведущий всемирного поэтического слэма в Париже, в котором я участвовал в прошлом году. Я, к сожалению, не знаю языков, но сочетание авторского чтения с переводом, синхронно проецируемым на экран за спиной выступающего, — мой любимый формат. Правда, до сих пор я с этим сталкивался лишь сам находясь на сцене (в Париже и в Чехии), а теперь надеюсь побыть еще и зрителем-слушателем-читателем. На парижском слэме я, конечно, тоже слушал поэтов со всего мира, но русского перевода там не было. Мне интересно, как существует и развивается этот жанр, поставленный в центр внимания нашего фестиваля — «spoken word» (произносимое слово). Мне это пока не совсем ясно, хочется разобраться, хотя бы приблизиться к пониманию, как в разных странах поэзия соотносится с устным словом.

– Поэзия для вас разговорна?

– По крайней мере, вся значимая для меня поэзия. «Евгений Онегин» — это ведь почти сплошь болтовня. О том о сем, обо всем, а в результате — «энциклопедия русской жизни». По наблюдению Всеволода Некрасова, именно в этой разговорности и было главное открытие Пушкина, до него так никто не писал, и именно этим путем двинулась русская поэзия дальше. Заметные шаги в этом направлении делали Николай Алексеевич Некрасов, Маяковский, Хармс, поэты-лианозовцы (особенно Всеволод Некрасов и Ян Сатуновский), Олег Григорьев, недавно ушедший от нас Мирослав Немиров. Современные классики этого направления — Иван Ахметьев, Виктор Коваль, луганский верлибрист Сергей Панов. Поэзия исходит из речи и возвращается в речь. Но легкость этой разговорности обманчива, за ней, как правило, скрыты горы черновиков и вариантов (если не бумажных, то мысленных). Меня с детства поражало, как иногда одна стихотворная строчка может вызвать бурю эмоций, ассоциаций, мыслей, образов. И почему у одних поэтов это получается, а у других вроде бы все и складно, а этого нет.

– А кто из поэтов казался таким в детстве, кто действовал?

– Чуковский, конечно! Это ведь единственный поэт абсолютно для всех. Во всяком случае, для всех, кто знает русский язык. Этого даже о Пушкине нельзя сказать. «Крокодил», «Телефон» — почему все это так действует…

У меня зазвонил телефон. — Ну зазвонил и зазвонил, обычное дело.

— Кто говорит? — Да, поначалу так вот обыденно, скороговоркой: «кто грит?». И вдруг в ответ, как из какой-то другой вселенной:

— Слон. — Что это? что за бред? какой еще слон? Как-то не по себе. Откуда этот голос?

— Откуда? — От ужаса это произносится с легким заиканием: «а-аткуда?». Дальше как в дразнилке, но абсолютно серьезно, по-правдашнему:

— От верблюда.

– Я согласна, здесь что-то происходит. Ведь «от верблюда» говорят, когда не хотят говорить, а здесь это услышано буквально, как место, откуда звонят. В этой двойственности языка есть какая-то удивительная игра.

– Кстати, интересно, в 20-е годы, когда Чуковский это писал, уже была такая поговорка, то есть он ее подразумевал, или она позже, как цитата из него, и появилась? Надо спросить у историков языка. Дальше там вообще метафизический ужас, когда он уже кричит:

— Что вам надо?! — А в ответ:

— Шоколада…

-Да, будто бы, отвечая в рифму, еще и издеваются.

– И он спрашивает уже просто чтобы что-нибудь спросить, заполнить чем-то эту жутковатую пустоту:

— Для кого? — И ответ, который вдруг все ставит свои на места и всех успокаивает:

— Для сына моего. — Ну и так далее.

– Скажите, Герман, а вы пишете для детей?

– Специально — нет, как и для взрослых. Я пишу для себя. Пишу, чтобы мне самому понравилось. Но давно выяснилось, что многие мои стихи прекрасно воспринимают дети. Лучше, чем взрослые. Недавно я выступал в одной школе. И когда отведенные мне 45 минут истекли и в школьной столовой начинался обед, слушатели — полсотни детей (это были младшие классы) — отказались от обеда и требовали от меня продолжения. Так что и учителя попросили почитать еще 10 минут. Никогда не забуду, как эти малыши, не сговариваясь, скандировали: «Без о-бе-да! Без о-бе-да!».

– Хорошо сказано, не находите?

Ксения Голубович

Фото Романа Екимова (Берлин).

Добавить комментарий

Loading...
Top