Жизнь свела нас с Александром Викторовичем Збруевым за кулисами его родного «Ленкома». Это произошло во время репетиции спектакля «А. Збруев…», приуроченного к 88-летию Мастера. Теперь спектакль вошел в ленкомовский репертуар на постоянной основе. Времени для беседы было немного, и наш разговор крутился вокруг действительно важных вещей.
– Александр Викторович, наблюдая за тем, как вы сегодня работали в репетиционном зале, хочется спросить: вы так выкладываетесь на каждой репетиции?
– Разве я выкладываюсь? Но если вы так чувствуете, то я очень рад. Наверное, это получается потому, что я в своем спектакле рассказываю про вещи, которые люблю, и которые меня действительно волнуют. Я ничего не придумываю: все, о чем говорю, – очень личное, оно действительно случилось со мной и теми людьми, которых я вспоминаю.
– Полубандитские арбатские дворы послевоенного времени, арест и расстрел отца, школа, где с вас сняли пионерский галстук, как с сына «врага народа», знакомство с вдовой Вахтангова, поступление в Щукинское училище, работа на сцене с Эфросом, Захаровым, Панфиловым, партнерство с Пельтцер, Леоновым, Янковским, Броневым, Чуриковой – эти факты вашей биографии озвучены в спектакле, но многое ведь осталось «за кадром». Будете ли вы от спектакля к спектаклю добавлять какие-то подробности?
– Ну вот, на этот раз я добавил всплывшую в памяти историю про артиста Леонова и про водителя трамвая, который остановил вагон в центре города и выскочил навстречу Евгению Павловичу со словами: «Это же Винни-Пух!»
В день премьеры спектакля этой истории не было, но тут она как-то сама всплыла, я ее сегодня на репетиции рассказал.
– Можете ли вы с позиции шестидесяти пяти лет, проведенных на сцене, сформулировать, что именно дает вам ваша профессия?
– Наши с вами профессии чем-то схожи: мы общаемся с людьми. Только вы, общаясь, как бы подводите итог, когда создаете творческий портрет артиста, пишете про тот или иной спектакль.
Я тоже общаюсь с очень разными людьми. Но, скажу честно, за свою жизнь хороших людей я не так много и видел, к сожалению. Так устроена, по всей вероятности, моя жизнь. Я больше видел в своей профессии людей, которые прогибаются. Порой очень сильно прогибаются – это заметно. Они часто забывают о сути профессии, всячески стремясь прогнуться вовремя, чтобы их заметили. С позиции моего возраста начинаешь это распознавать. Я ясно вижу, где есть фальшь. Вижу, где человек умен или дурён, но выдает себя за молчаливого умного человека. Поэтому мне в реальной жизни порой бывает сложновато.
– Как вы ощущаете свой возраст?
– Ну, вот я иду по Малой Бронной, например, а навстречу идет толпа молодых людей. Их так много, а я – старше всех. Мне уже 88, а они только начинают жизнь. Конечно, мне бывает грустно в такие моменты. Не хочу «плакаться», но иногда я думаю, а много ли в жизни моей было чего-то прекрасного, чему можно было удивляться? Хотя, конечно, такие мгновения были. Но и очень много сомнений тоже было. Как-то так.
– Я делала интервью на «Киношоке» с Владимиром Зельдиным, когда ему было 92 года. И спрашивала, как сохранить такую же форму к его годам, на что он бодро отвечал: «Спрашивать надо не у меня, а у моего друга-академика, которому стукнуло 106 лет!» И говорил, что в жизни еще сколько глупостей можно успеть совершить.
– Да, глупостей можно сделать много. И сделано их было немало. Я – взрывной человек, во мне много энергии, есть темперамент. А Владимир Зельдин, конечно, – случай уникальный.
– Какая сегодня складывается атмосфера в Ленкоме после прихода нового руководства?
– Мне трудно говорить, я каждого человека сегодня открываю для себя по-новому. Есть люди, с которыми могу разговаривать, есть те, с которыми бессмысленно разговаривать, и я просто ухожу в сторону. Вот и всё.
Все они, работающие сегодня в нашем театре, появились здесь позже меня. Представляете? Я ведь работать начал тут, когда еще никого из этих людей не было. Вообще никого. И не было даже тех гениальных людей, о которых я рассказываю в спектакле – Эфрос, Захаров, Леонов, Янковский, Пельтцер, Чурикова, Абдулов, Броневой… Мне есть о чем вспоминать.
Очень многое зависит в театре от атмосферы, от художественного руководства, и от того, как существует в театре директор. Наш новый директор, Дмитрий Юрьевич Берестов, для меня проявился как директор настоящий. Благодаря ему и возник спектакль «А. Збруев…», я очень рад нашей с ним встрече, нашему сотрудничеству. Надеюсь, что он еще очень много хорошего сделает именно в «Ленкоме Марка Захарова».
– Вы долго работаете на сцене… Не приходило ли вам в голову, что порой роли начинают определять актерскую судьбу? Ну вот, например, Николай Караченцов пел: «Не одолел я целого пути, не мы повинны в том, что половинны», и ушел, как и его граф Резанов, не преодолев дороги до дома.
Игорь Тальков пел: «Листая старую тетрадь расстрелянного генерала», уходил со сцены, заложив руки за спину, как на расстрел, а за кулисами получил пулю в грудь.
Александр Абдулов в последнем фильме «Веселые похороны» сыграл больного раком легких, и ушел от этой же болезни.
Это совпадения? Или действительно роли способны влиять на жизнь артиста?
– Я бы очень хотел, чтобы это было не так, как вы говорите. Очень бы хотел, но действительно не знаю. Я верю, что существует наша связь с космосом, с чем-то Божественным. Определенно существует. И на вопрос, который вы задали мне, мог бы ответить только сам Господь. Больше никто.
– Как-то давно я зашла в храм возле вашего театра. Вы стояли у иконы Всех святых и молились. Я тогда спросила, за кого. Вы ответили, что за ушедших артистов театра и за своих близких. Вы человек верующий?
– Верующий. У меня есть определенный иконостас дома, есть мои святые, которым я молюсь. Не буду всуе называть имен. Но каждый вечер я обязательно обращаюсь к ним, вспоминаю все то, что происходило в жизни, благодарю, желаю Царствия Небесного моей дорогой любимой матери и отцу, которого я так и не увидел. Он был арестован до моего рождения, суд над ним длился 15 минут, после чего последовал приговор: «расстрелять». Об этом я рассказываю в спектакле.
Я обязательно пишу в церкви записки за близких мне людей. Но в то же время я – не фанатик этого. Я знаю, что что-то такое помимо нас существует, чего мы не можем объяснить. Мы часто обращаемся к Богу. Я обращаюсь, прося: «Господи, помоги нам, пожалуйста». Он помогает. Что-то из моих просьб осуществляется.
– В захаровском спектакле «Шут Балакирев», где вы сыграли обер-прокурора Ягужинского, герои гуляют с этой стороны нашего бытия на ту и назад. И даже помогают умершему шуту Балакиреву вернуться к жизни. Когда я сидела на спектакле, было ощущение, что души ушедших великих ленкомовских «шутов» сошлись в этой точке. Марк Захаров говорил, цитируя Гоголя, что «мертвецы вмешиваются в дела наши и действуют вместе с нами, как и живые». У вас есть ощущение, что намоленные ленкомовские стены и сцена помогают ныне здравствующим артистам?
– Конечно. Это точно абсолютно. Ведь на этой сцене я в спектакле хожу по полу, по которому ходили очень большие артисты. И здесь же мы с ними прощались, когда они уходили из жизни. Сашу Абдулова, который восстановил церковь рядом с нашим театром, отпевали в храме. После отпевания мы прощались с ним здесь.
Конечно, все это остается, остается энергетика. Я немного побаиваюсь этих своих мыслей. И иногда жалею о том, чего уже не существует, к чему невозможно вернуться.
Жалею, что невозможно вернуться в тот возраст, в котором я когда-то был и совершал разные глупости: но время бежит, оно необратимо.
– А есть ли что-то в вашей биографии, что вы поправили бы сегодня, исходя из нынешнего опыта?
– Это невозможно, а значит об этом не стоит говорить. И потом, что значит «поправить»? Кто в нашей жизни может выступать судьей? У меня всегда на все был свой собственный взгляд, я на все смотрю только своими глазами, не чьими-то. Воспринимаю события определенным образом не потому, что кто-то мне что-то о них говорит. Я оцениваю вещи так, как вижу сам, не с чужой подачи.
– Тридцать лет назад я вас спрашивала в интервью, довольны ли вы тем, как складывается ваша жизнь. Хочется снова задать вам этот же вопрос сегодня.
– Я, конечно, много глупостей сделал. Но те глупости, которые совершил, всех тех людей, кого я любил и которые любили меня, я вспоминаю только добрым словом. Самым добрым.
– Вы сыграли много ролей, за которые зрители вам благодарны. Ваши фильмы любят, на спектакли ломится Москва. А есть что-то, чего вы очень хотели бы сыграть, но не сложилось?
– Раньше я думал об этом, мечтал, но потом понял, что мечтать в этом направлении вредно. Лучше артисту быть готовым ко всему, что идет ему навстречу само. Конечно, я мог сыграть значительно больше, чем сыграл, и сняться в значительно большем количестве фильмов, чем снялся – это факт. Но я ведь и сам от многого отказывался, в том числе и в театре. Очень от многого. Даже есть некоторые спектакли, которые мне предлагал Марк Анатольевич Захаров, но я в них не сыграл. Опять-таки потому, что на все это смотрел только своими глазами.
– Есть какая-то мысль, которой вы хотите поделиться и которая не прозвучала со сцены в вашем моноспектакле?
– Ну, конечно, такая мысль есть. Но есть вещи, которые я просто не могу говорить со сцены.
А есть то, что хочу сказать. Я хочу сказать, что обожаю свой театр, здесь существует свой особый запах. Нашему театру на следующий год исполняется сто лет! В нем работал еще Булгаков, который поставил здесь свой единственный спектакль в жизни. Вы можете себе представить, что здесь работали Хмелёв, Станицын, Окуневская, Серова, Крючков, Серафима Бирман, Софья Гиацинтова?! В моей жизни было такое количество артистов – и хороших, и плохих, и это были абсолютно разные судьбы. Я благодарен им всем. Они остались вот в этих стенах. Они меня «кормят», это моя энергия, мой темперамент. Спасибо им за то, что они были. Спасибо за то, что продолжают жить в моем сердце.
Беседовала Елена Булова.
Фото предоставлены пресс-службой театра «Ленком Марка Захарова»
