ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ, ИЛИ ГАМЛЕТ С ТАГАНКИ

Когда в столице нашей сердобольной Родины на Страстном бульваре я замираю у памятника Владимиру Высоцкому, то часто вспоминаю его строчки: все равно не отчеканят меня на монетах вместо герба… А ведь отчеканили, притом на серебряных. И памятник воздвигли на Петровской заставе, где я сейчас и стою в задумчивости: помышлял ли он в будущем о таких знаках признания, верил или не верил? Да и кто тогда мог в это поверить?
Разве лишь сумасшедший…
А вот ты пиво с ним пил на подоконнике…
Ущипнул себя — было, но обо всем по порядку.
В конце семидесятых годов прошлого столетия Театр на Таганке как бы стал частью моей жизни, так сложилось, видно звезды распорядились. Мой добрый друг Сергей Тишкин был главным машинистом сцены. У него в подвале мы и собирались. Читали запрещенную литературу, баловались портвейном. Заглядывали на огонек и артисты…
И вот однажды, в самом конце столетия — я тогда работал в «Комсомолке» и ваял свой первый роман: «Дело № 777 инопланетяне, или похождения алкоголика Синюшкина» — нежданно-негаданно, как хулиган из-за угла, нарисовался Высоцкий — был он в роскошном халате. Надо пояснить, в это время наверху, то бишь на сцене, шел спектакль «Преступление и наказание», где Высота играл Аркадия Ивановича Свидригайлова — прелюбопытного типа…
— И чё тут творите, Тихон, — практически голосом Свидригайлова поинтересовался Высоцкий, — распиваете?..
— Да вот Саня, — кивнув в мою сторону, жизнерадосто пояснил Тихон-Тишкин, — читает главу из романа про похождения алкоголика Синюшкина…
— Синюшкин, — хмыкнул Высоцкий. — А чё пьете, портвешок?
— Ну да, «три топора», хороший, — не без артистизма причмокнул Серега Тишкин, — будешь?…
Высоцкий на мгновение задумался:
— После зайду, — чуть меланхолично ответил он, — сцена у меня важная… И устремился наверх, а за ним почему-то и я, а за мной фотограф театра Саша Стернин — ныне один из самых известных фотохудожников.
Высоцкий с гитарой в руках сидел в кресле на фоне мрачной двери и пел:
— Моих коней обида не догонит, моих следов метель не заметет…
Я много раз видел эту сцену, и каждый раз меня охватывал озноб.
Вероятно, как одинокого бездомного на холодной питерской улице.
Внезапно гитара замолкла.
— Так и передай, дескать, барин в вояж собрался…в Америку… — прохрипел Высоцкий.
Хлопнул выстрел.
Сноп света погас.
Это уже Достоевский.
Высоцкий после спектакля не зашел, а где-то через год Саша Стернин подарил мне фотографию Высоцкий – Свидригайлов с надписью на обратной стороне: «Снято за несколько месяцев до последнего спектакля… Саше Шеянову в день чтения его романа с искренним уважением и дружбой А. Стернин».
А с Владимиром Семеновичем Высоцким случились и другие встречи. Сие объяснимо — он же вселенский метеорит, правда, далеко не всем повезло с ним пересечься.

В те времена у меня был самый настоящий роман с Аничкой Есениной — внучкой поэта. И, разумеется, я много общался с сыном поэта — Константином Сергеевичем. Чаще на даче, в Балашихе, на улице имени Есенина.
Мы говорили о поэзии, о художниках, о театре. И как-то я поведал Константину Сергеевичу сцену из спектакля «Борис Годунов» по поэме его отца, где Высоцкий играл Хлопушу.
Константин Сергеевич поинтересовался: «Реально ли попасть на Таганку?»
Я ответил коротко:
— Попробую…

В Театре на Таганке было два главных админстратора — Валерий Янклович и Александр Ефимович. С Сашей — официально Александр Михайлович — у меня сложились добрые отношения. Выслушав мою просьбу про сына великого поэта, он, разумеется, помог с местами. И вот мы с Константином Сергеевичем уже расположились в первых рядах партера. А на сцене — лобное место. Топор торчит в пеньке.
Деревянный скат — прямо к зрительному залу, точно к людской стихии…
И босой, обнаженный по пояс Высоцкий, которого бросают с цепи на цепь, хрипит-кричит, кричит-хрипит:
— Пропустите! Пропустите меня к нему, я хочу видеть этого…
Человека! — казалось, еще немного и вены лопнут на шее артиста, а глаза у сына поэта заметно повлажнели, да и у меня тоже.
После спектакля к нам подошел Саша Ефимович и интеллигентно сказал, что Юрий Петрович, разумеется, Любимов, хочет познакомиться с сыном Есенина. Константин Сергеевич согласно вздохнул, и мы прошли в знаменитый кабинет режиссера, исписанный мудрыми изречениями, вроде — все богини, . как поганки, перед бабами с Таганки.
Юрий Петрович и Константин Сергеевич начали мило общаться, вспоминать Мейерхольда (на всякий случай — отчим К. С), Зинаиду Райх (мама К. С.), заговорили о спектакле, и в это время в кабинет практически ворвался Высоцкий — он тоже хотел увидеть сына прослвленного поэта. Они, почти не сговариваясь, обнялись, вернее Высоцкий просто обхватил Константина Сергеевича, а тот что-то говорил, губы у него дрожали и на этот раз он не удержал слезу…
Такое ощущение, что они просто много лет не виделись.
И вот, наконец, встретились.
Кто-то распорядился.
Конечно, встреча встрече рознь, но кажется, настал черед поведать про пиво на подоконнике…
Ко мне приехал мой брат Владимир — тогда он жил в Мордовии, — и очень хотел посмотреть хоть какой-нибудь спектакль с участием Высоцкого, но брату не повезло — в эти дни таких спектаклей не было, зато повезло в другом – театр давал выеэдное представление — «В поисках жанра». Что это такое?
Сначала выступал Леонид Филатов с пародиями на известных поэтов, затем пел Высоцкий…
Словом, концерт. Попробуй попади.
Но Сережа Тишкин всё устроил, и брат хорошо подготовился: привез с собой с Мокши шикарного копченого леща, а к нему штук пять бутылок пива — «Жигулевского» настоящего…

Действо происходило во Дворце культуры шарикоподшипникового завода, ныне печально известного как «Норд-ост». Спаси, Господи!
А тогда мы втроем — я, брат и Серега — уютно расположились на лестнице со стороны служебного входа.
Вместо стола — подоконник. И какой был натюрморт.
Петров-Водкин со своей замороченной селедкой отдыхает на нашей советской черно-белой газете в окружении бутылок, будто поросенок развалился здоровенный лещ.
И как он пах!
Решили не откладывать.
На сцене начал выступать Леонид Филатов.
Брат иногда отрывался от леща и заглядывал в зал, а мы мирно посасывали косточки, запивали прохладным пивком и так зная, что там Леня заморачивает…
Мы ждали Высоцкого.
И он неожиданно появился на лестнице.
В короткой дубленке, на голове — знакомая кепка, на плече гитара.
За ним поднимался Валерий Янклович.
— Тихон, как вы хорошо устроились! — поприветствовал нас Высоцкий.
— Володя, давай с нами… — душевно предложил Тишкин.
— А там что?-он кивнул в сторону зала. А там… там Филатов выступает, — сказал подошедший брат, — про Стрельца-удальца…
— Давно начал?-уточнил Высоцкий.
— Только что…
Высоцкий потер руки:
— Есть немножко времени.
Мы пили пиво с рыбой, о чем-то говорили — было весело. Будь в те годы айфон — представляете какое бы получилось селфи…
— Пора! — вернул нас на грешную землю голос Янкловича.
Высоцкий спокойно вытер руки газетой:
— Пошли со мной…
Мы двинулись за ним.
И вот он на сцене, а нам нашли места в первых рядах.
Все-таки сам попросил…
А потом: дом хрустальный на горе для нее, протопи ты мне баньку по-белому, чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее…
И голова идет кругом, как тогда…
По соседству со мной на Таганке живет Лёва, Лев Константинович Анисимов — в те времена ведущий манекенщик Дома моделей на Кузнецком мосту. Ну сами знаете  — Слава Зайцев, Регина Збарская…
И я по случаю поделился с ним этой «пивной» историей, а в ответ он рассказал мне свою…
Привожу ниже.
Однажды с утра в квартире Анисимова затрезвонил телефон. Звонил Веня — актер Вениамин Смехов, с которым Лева жил в одном доме…
— У Володи джинсы порвались, — с места в карьер начал Веня, — ты можешь помочь?
— У какого Володи? — опешил Лева.
— У Высоцкого…
— Как в лучших домах Лондона! — мгновенно отреагировал Лева.
— Жду…
Минут через десять появились Смехов с Высоцким и бутылкой перцовки. Перцовка быстро кончилась. Володя прилег отдохнуть, Веня пошел к себе, а Лева принялся за дело — надо было разобраться с молнией на джинсах…
Прошел час-другой.
Высоцкий внезапно вскочил:
— Сколько времени, че не разбудили, в театр опаздываю…
Лева протянул ему готовые джинсы…
— Поехали со мной… — влезая в них, пригласил Высоцкий, — репетицию посмотришь…
И Лева поехал с ним.
Тогда еще у Высоцкого не было известного «Мерседеса», а был желтенький «Запорожец», на котором он лихо гнал. В результате на перекрестке у театра на Таганке машину остановили, но когда гаишник увидел за рулем самого Высоцкого, не раздумывая дал отмашку — проезжай…
Вот признание — не надо вылезать, доставать права, оправдываться…
И даже автограф не попросил.
А вообразите такую картину: Владимир Высоцкий на желтеньком «Запорожце» объезжает памятник самому себе, а милиционер ему честь отдает…
Эк меня понесло, но вернемся обратно.
С Высоцким еще случались встречи , в основном мимолетные в театре или на Малой Грузинской рядом с домом 28, в котором он последние годы жил. Дело в том, что в подвале этого дома располагался Горком графиков -художников–авангардистов. Мой старший товарищ, брат по жизни Эдуард Дробицкий, возглавлял это «гнездо отщепенцев», так выражалась советская пресса.

И именно здесь душным июльским вечером олимпийского года, года 1980 от Рождества Христова, Эдик срывающимся голосом выдавил страшную весть — умер ВЫСОЦКИЙ…
Что-то оборвалось во мне, не хотелось верить — не было еще официальных сообщений,  да и черт с ними, это уже произошло, не где-нибудь, а в этом доме — этажами выше, ближе к небу… К небу ближе…
Но история на этом не закончилась.
За кометой Высоцкий потянулся след, словно от реактивного самолета. Художник Виталий Лукьянец пригласил меня на свою перснальную выставку. Я дружил с Виталием, писал о нем. Тогда художников в основном делили на два направления: реалист или авангардист. Так вот, он был был ближе к первому… Где-то к Глазунову. Кстати, Илья Сергеевич меня и познакомил с Виталием.
Выставка Лукьянца открылась в Доме самодеятельного творчества — старинный особняк, что прямо напротив Музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина. Только в музей можно было попасть легко, а к «самодеятельному» художнику протянулась очередь, человек сто… Выставку украшали большие известные полотна художника, связанные с землей и космосом, подтверждающие неразрывную связь между ними, но была и галерея портретов. И когда я увидел один из них, я просто опешил…
Это был портрет Высоцкого.
Он стоял боком.
Знакомый до боли профиль.
В руках гитара.
За ним на стене висела фотография Марины.
Естественно, Марины Влади…
А на переднем плане выделялась одинокая белая лилия…
«Вот и думай, почему, зачем ей здесь нашлось место?»
— И как тебе?,   — точно сейчас прозвучал голос Виталика.
— Не ожидал, — поежился я тогда, — предупреждать надо…
—  Да краски еще не просохли, — пошутил он, — стихотворение прочитаешь?
— «Гамлет с Таганки»?, — уточнил я
— Ну да, Гамлет…, — кивнул он.
И я не заставил себя упрашивать. .
Слышали бы вы аплодисменты любителей «самодеятельного» творчества.
Ко мне подошла одна скромная женщина, дама — если хотите, и начала благодарить…
— Нина Максимовна, — включился в разговор Виталий и чуть понизил голос, — Высоцкая…
— Ма-ма?, — невольно вырвалось у меня
— Мама…, — тихо ответила она, а я подумал: если бы я знал, что тут находится мать Высоцкого, то смог бы я читать свой опус или нет.
— Мне понравилось, — просто сказала Нина Максимовна, — заходите с Виталиком в гости…
Потом я не один раз был у нее в гостях на Малой Грузинской, с Виталием и без, а портрет Высоцкого занял достойное место в холле квартиры. Такой подарок сделал художник Лукьянец.
На журнальном столике лежал толстый альбом Сальвадора Дали.
— Володя из Парижа привез, — рассказывала Нина Максимовна.
В кабинете мне понравились простые деревянные полки для книг.
— Володя сам сделал, — гордилась она.
Однажды мы говорили с ней в холле у окна с видом на пошарпанный католический костел, в котором размещалась какая-то ремонтная контора, и Нина Максимовна грустно произнесла: — Весной того самого года я стояла с Володей здесь же, и он мне  прошептал: «Мама. я наверное, скоро умру…»
В спальне окна были зашторены.
На кровати лежал одинокий букет высохших роз.
— С того дня сюда никто не заходил … -, как-то приоткрыла мне дверь Нина Максимовна.

А сейчас мне вспомнилась другая история.
Средь бела дня затрезвонил телефон. Я тогда жил на Пресне, рядом с «Ваганькой». Звонила Нина Максимовна:
— Саша, здравствуй, не помешала?
— Да что вы -, слегка растерялся, — весь во внимании…
Ко мне тут иностранцы нагрянули фильм о Володе снимают, — заторопилась она, — мне очень нравится твое стихотворение о нем, можешь этим телевизионщикам прочесть…
Я взглянул на часы, прикинул расстояние и бодро молвил:
Буду минут через двадцать…
Влез в джинсы, надел рубашку и чуть ли не бегом устремился на Малую Грузинскую.
Наружу рвались строчки «Гамлета с Таганки»:

Гамлет-
на краю черты.
Крайность-
в век середины.
Коней твоих
сочтены
версты
Над пропастью
фарисейской
трясины.
Парус,
порвали
парус.
Не прозвучал
аккорд
прощальный.
Корабль
отправился
в последний
путь.
Курс —
на приют
Ваганьковский.

В смиреньи
вечном
отдохнуть.
А песен
души
босые
Бредут
за тобой
немые.
Гитара
стоит
у театра.
Нищенкой,
отказавшейся
от подаянья…
Занавес.
Подайте
Занавес.
С ходу и записали. Дублей не понадобилось. Скоро у меня вышла новая книжка «Край света, до востребования» — проза с лирическими отступлениями в оформлении, конечно, Эдуарда Дробицкого: тогда не народного художника России, не академика Российской академии художеств, но обладателя различных зарубежных наград.
Шел 1985 год.
Была объявлена перестройка. Я с радостью вручил книгу Нине Максимовне. В ней был напечатан «Гамлет с Таганки». Я посетовал, что посвящение Владимиру Высоцкому убрали, что я пытался его отстоять, но доходчиво объяснили: иначе твоя, почему-то — «желтая», книженция вообще не увидит свет…
Замечу — она была оранжевого цвета!
—  Саш, да не переживай ты, — успокоила меня Нина Максимовна, — И так понятно, кому и про кого…
И подарила мне скромное издание, вроде брошуры, наверное, одно из первых о Высоцком.
На титульном листе драгоценные строчки: «Саше в память о моем сыне Володе…», а на задней обложке исходные данные: «Всесоюзное бюро пропаганды киноискусства», тир. 300000, цен. 1 руб. 30 коп… Умножьте.  1983 год. Спохватились.

А недавно в Доме книги на Новом Арбате у меня была презентация романа «Райский сон на курорте Гуантанамо». По случаю задержался у книжного ряда Владимир Высоцкий — глаза разбегаются, цены – до тысячи рублей и больше. Я выбрал небольшой сборник «Избранное» — на обложке, понятно, растиражированное изображение поэта с гитарой. Даже сохранил чек: В. Высоцкий, 290руб.
Вот так.
Как всё просто.
«Дом хрустальный на горе для нее…»
«А на нейтральной полосе цветы…»
У меня дома висит портрет актера, певца и поэта работы Лукьянца.
В нижнем правом углу мама Высоцкого написала: «Желаю
добра, так говорил наш Володя…»
Именно — НАШ!
Вселенский…
Вспомнилась сцена из спектакля «Послушайте», где Высоцкий играл Маяковского, как утверждалось в учебниках, великого пролетарского поэта…
На мольберте выделялся чистый холст. Белый холст…
— Я сразу смазал карту будня, — практически рычал Высоцкий, — плеснувши краску из стакана, — и плескал на холст стакан красок, — я показал на блюде студня косые скулы океана…
И каждый раз рождалась новая палитра.
Готовая картина.
Руки Владимира Высоцкого.
…А вы ноктюрн сыграть могли бы на флейте водосточных труб?
Помните?
Знаете, о чем я жалею сейчас? Один из таких холстов мог спокойно быть у меня, и с подписью Высоцкого, но, к сожалению, тогда эта мысль не приходила в голову.

И другим, скорее всего, тоже.
А шлейф за кометой Высоцкий продолжал тянуться…
Где-то десять с лишним лет назад в театре «Эрмитаж» телевидение снимало ежегодную передачу «Моя колея» о Владимире Высоцком. Популярные артисты исполняли его песни. Скоро я заскучал…
— Что, не тащит? — раздался голос по соседству.
— Слабо… машинально ответил я и повернулся.
Рядом сидел крепкий мужчина в свитере, лицо его было знакомо.
— Туманов, — протянул руку мужчина, — Вадим Иванович…
— Тот самый, золотоискатель с Колымы …, — вырвалось у меня, — Друг Высоцкого…
— Ну да…- улыбнулся он.
Мы разговорились.
Я поинтересовался его мнением о памятнике на «Ваганьке»…
— Марина просила меня найти подходящий метеорит, — задумчиво произнес Туманов, — и я такой нашел, но вышло иначе…
В это время на сцене запел Николай Губенеко. Мощно запел.
«Что за дом стоит на семи ветрах…»
Повеяло духом «Таганки»!
Позже я увидел тот самый метеорит.
В человеческий рост.
Похожий на очертания какого-то инопланетного сфинкса.
Хорошо, если бы он приземлился на «Ваганьке», а памятник мог украсить любое другое достойное место.
А прошедшей осенью меня пригласили в Театр на Таганке, на фестиваль «Высоцкий-Fest».
В перерыве как-то само собой познакомился с сыном Высоцкого — Никитой.
Поделились впечатлениями о фестивале — дело хорошее, — надо помогать молодым талантам! — бодро сказал Никита.
— Да уж… — почему-то вяло ответил я, возможно, потому что вдруг осознал: нахожусь в знакомом до боли фойе театра…
Вон и портреты — Станиславского, Мейерхольда, Вахтангова, Брехта.
Давно здесь не был.
Рассказал Никите, что мой спектакль «Чертановская чертовщина» в постановке Сергея Арцибашева был показан на новой сцене, что походу звучали песни Высоцкого и что сейчас пишу воспоминания «Лики судьбы, или Дребезги жизни», где одна из новелл будет посвящена…
— Отцу?, — опередил меня Никита.
— Ну да, — я даже не удивился — интуиция, и поведал историю с сыном Есенина, с Хлопушей – Высоцким, с Любимовым…
— Много времени утекло…, — вздохнул Никита.
И мне вдруг вспомнилось одно практически происшествие.
Озвучить или нет? Но любопытство перетянуло…
— Никита Владимирович, — даже неожиданно для себя я перешел на высокие отношения, — а у меня про вас тоже есть история…
— Про меня? — глаза у Никиты расширились.
— Видите вон ту дверь?, — я указал на вход а театр.
— Ну? — он пожал плечами.
— Однажды вечером, много лет назад, я как бы окунулся в прошлое, смотрю — в театр не пускают высокого паренька, кстати, похожего на Высоцкого…
— Так они меня и не пустили, эти… — Никита возмущенно взмахнул руками. «Помнит» — отметил я, а билетерши тогда, когда я к ним подошел, объяснили просто: представился Никитой Высоцким, но мы откуда знаем, сын он или не сын, и отправили на служебный вход…
Вот как было.
А сын теперь, известный человек, актер, проводит здесь фестиваль «Высоцкий-Fest»!
Ну «Fest» — это в ногу со временем, а для меня замкнулась цепочка, ниточка небесная, если хотите — мама, сын, внук…
Вселенский путь продолжается.
А рядом с памятником на Страстном бульваре на Татьянин день ко мне спустились следующие строфы…
Земля-
Любовь.
Деревья-
Люди.
Высоцкий —
как крест
с распростертыми руками……
25 января года 2019 от Р. Х.

Александр ШЕЯНОВ.

Подписаться
Уведомить о
guest
0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии
0
Оставьте комментарий! Напишите, что думаете по поводу статьи.x