«ЛИКИ СУДЬБЫ, ИЛИ ДРЕБЕЗГИ ЖИЗНИ» (новелла из романа)

Илья Глазунов, или Продолжение мистерии…

Его Величество случай свел меня с художником Глазуновым в газете «Известия» в начале восьмидесятых. Я тогда там  подрабатывал, в основном в отделе литературы и искусства. Редактор отдела Юрий Черепанов жаловал молодых авторов, покуривал трубку и учил их жизни, а заодно и журналистскому мастерству. За окнами внизу простиралась Пушкинская площадь и загрустивший в вечности  поэт…

Однажды дверь офиса с шумом распахнулась и появился не кто-нибудь, а знаменитый художник собственной персоной. Я сначала обалдел, но минут через пять мы уже спокойно общались:

— Так, говоришь, из Мордовии, — поинтересовался Илья Сергеевич, — с родины Эрьзи?

В дальнейшем мы  поговорили о многострадальной судьбе великого скульптора, который  все-таки нашел вечный приют на Саранском городском кладбище…

— У меня даже стих про него есть, — неизвестно зачем брякнул я.

— И что, помнишь? — с интересом спросил Глазунов.

Вместо прямого ответа я, преодолевая волнение, огласил название

«У памятника Степану Эрьзи»…

Илья Сергеевич тактично промолчал, а я начал входить в роль…

Ветви,

почерневшие

ветви,

Листва

меж стволов

месится.

Ветер,

буйный

ветер

в нагих

верхушках

бесится.

Пальцы

вскручены

нервно.

Боль,

как электрический

ток.

Вздыблен

Степан

Эрьзя.

Страданием

страданье

превозмог.

Художник,

настоящий

художник,

всегда,

как

громоотвод.

Народ,

вскормивший

народ,

корнями

на чужбине

помог.

Взгляд,

пронзительный

взгляд —

выстрел

в холодную

звень.

Гудят

мозоли,

гудят —

отчеканить бы

обессененную

сень.

Ветви,

поседевшие

ветви,

гривой

Моисея

взметнулись.

Вербы

волглые

вербы,

балеринами

выстраданными

изогнулись.

А вороны,

неказистые

вороны,

и те

«шляпками парижанок»

встрепыхнулись.

Ветер,

воспаленный

ветер,

разгоняет

сизую

хмарь.

И теплеет,

теплеет

Эрьзя —

народа

Мордовский

пахарь!

Да у тебя целая поэма получилась, — удивленно заметил Илья Сергеевич, — и помнишь наизусть…

— Я не заучивал, — точно попытался оправдаться я.

— Да я о другом, — он взмахнул рукой и задумчиво произнес, — страданием страданье превозмог… Пробовал напечатать?

— Пробовал, — кивнул я, — отказали. Эрьзя изгой…

— Слово-то нашли, — хмыкнул он  и успокоил, — поверь мне: напечатают, обязательно напечатают…

Так и вышло.

Напечатали. И после печатали, а тогда Илья Сергеевич дал мне на прощание свой телефон и напутствовал: «Звони, не стесняйся, увидимся…»

Увиделись в следующий раз опять в «Известиях», опять случайно.

Я презентовал недавно вышедшую книгу, первую книгу «Не крушите снежных баб». На обложке, естественно, снежная баба, из нижней части которой явилась на свет Венера Милосская…

— Кто художник? — заинтересованно спросил  Илья Сергеевич.

— Дробицкий, Эдуард Дробицкий, — c волнением ответил я.

— Хороший авангардист, я  с ним знаком… — похвалил он, — оригинально…

И это редкий случай. Следует заметить, как выяснилось в дальнейшем, если я спрашивал его о каком-нибудь художнике, он обходился без эпитетов. Просто характеризовал: это реалист, или авангардист…В отличии  от самих художников. Когда разговор заходил  о Глазунове, у них сразу находилось много эпитетов, постарайтесь догадаться каких. Я в таких случаях прерывал общение с культурной революцией к критикам…

А тогда Илья Сергеевич, полистав мою книгу, немного удивленно произнес:

— И прозу пишешь?

— В основном прозу, — пожал я плечами, — стихи случаются…

— Помню про Эрьзю, — улыбнулся он. — А чего не звонишь?

— Да вот, как-то все не соберусь… — растерялся я.

— Не стесняйся, звони… — он шутливо погрозил мне пальцем.

И вот я первый раз в гостях у художника Глазунова.

Про дом отдельно.

Это уникальное здание в народе прозвали «Дом Моссельпрома»

Расположилось оно за Новым Арбатом, вблизи особняка «Дружбы народов». Одно крыло здания выходило в один переулок — напротив Гитиса, другое — в другой, напротив какого-то посольства, по соседству с которым художник парковал свой «Мерседес». Замечу, тогда единицы катали на  мерсах… Но я отвлекся. Почему«Моссельпрома»?

Да потому что крышу этого дома, как в церкви, венчала высокая просторная башня. Там и располагалась мастерская художника, а под ней — квартира, а на самой башне издалека бросалась в глаза строчка пролетарского поэта Маяковского «НИГДЕ КРОМЕ КАК В МОССЕЛЬПРОМЕ»…

Илья Сергеевич познакомил меня со своей супругой Ниной Александровной Виноградовой-Бенуа. В дальнейшем мы с ней мило общались. Иногда у Ильи Сергеевича появлялись неотложные дела.

Тогда она заваривала чай и можно было в столовой поговорить про жизнь…

Я словно переносился в другой мир. Антикварная обстановка, камин, царские иконы, уникальная  голова Христа из дерева…

— Какая работа! — не удержался я однажды.

— Далекий век… — меланхоличные нотки проступили в голосе Нины Александровны, и она поведала историю появления в домашней коллекции  этого, назовем по-современному, раритета…

Где-то в провинции, у продмага, стояла открытая грузовая машина с зерном. На нем валялись работяги и перебрасывались, аки мячиком, вырезанной из дерева головой Христа. Слава Богу, рядом оказался  художник Глазунов. Произошел ченч. Всего лишь за несколько бутылок водки. Наверное, не ожидал Спаситель…

Нина Александровна рассказывала, как они познакомились в родном Ленинграде, как учились, как поженились, как  из-за картины «Дороги войны» едва не сорвалась выставка молодого художника, а картина куда-то подевалась, как перебрались в столицу нашей родины и спали на одной раскладушке…

А из общения с Ильей Сергеевичем мне особенно запомнились такие встречи.

Вот одна из первых.

В те времена, в  самый расцвет застоя, много шума  наделала новая картина Глазунова «Мистерия ХХ века» и я, находясь у него в гостях, скромно полюбопытствовал:

— Где ее можно увидеть?

— Пойдем наверх, — как бы обращаясь к небесам пошутил он, — на второй этаж…

Следует пояснить: двумя годами ранее художником была подготовлена новая выставка. Центральное место в ней занимала «Мистерия ХХ века». Разгневанные чиновники от партии и культуры предлагали выбросить скандальную мистерию на «свалку истории»… Художник отказался. Выставка закрылась, не открывшись…

Огромное полотно было натянуто по диагонали через всю мастерскую. Илья Сергеевич усадил меня практически в царское кресло и начал экзаменовать — кого  из персонажей знаю, кого не знаю. Скажем честно, кого-то я признал, кого-то нет, но как не узнать страдальца — арестанта, писателя Александра Солженицына, которого тогда всего лишь несколько лет назад выдворили из страны…

— Вот Александр Исаевич и оказался одним из камней преткновения… — грустно пояснил Илья Сергеевич.

Тогда поговаривали, да и сейчас пишут, что самого художника ожидала такая же участь, что вроде, было совещание на высоком уровне в ЦК, и что лишь один голос перетянул в пользу гражданства на русской земле. А я вот о чем сейчас подумал: когда ему присвоили высокое звание «Народный художник СССР» — возможно, тоже голосовали и, возможно, лишь один голос перетянул, и если один — то чей это был голос? Господь ведает…

На бумагу просится лично мой вывод — Советская власть по отношению к художнику Илье Глазунову была отчасти двуличной, а он трудился на благо родной отчизны. Колесил по городам и весям, ездил на строительство Байкало-Амурской магистрали, создал целую галерею портретов от простых тружеников до известных людей, и даже написал портрет «дорогого Леонида Ильича», но это к слову. А еще художник писал величественные исторические полотна, оформлял спектакли в лучших театрах страны и за рубежом…

И однажды он меня сильно удивил, хотя удивить его хотел я.

Расскажу подробнее.

Из Саранска мне с поездом передали пару альбомов Эрьзи.

Не поверите — тираж был напечатан за рубежом, в Финляндии. Великолепная бумага, прекрасное качество, и один из экземпляров я решил подарить Илье Сергеевичу…

— А у меня нет Эрьзи, — он с удовольствием разглядывал альбом, — дай-ка я тебя тоже уважу…

С того дня у меня в кабинете на книжной полке стоит редкое издание «ДАР  СССР  ЮНЕСКО»

На титульном листе размашистая надпись: «На добрую память Александру Шеянову — талантливому писателю». И подпись — Илья Глазунов. И год — 1983.

Теперь отдельно о самом даре.

Дар — это огромное уникальное панно в здании ЮНЕСКО в Париже.

В общем-то краткая история Земли Русской: знаменитые работы по золоту легендарных скифов, икона Андрея Рублева «Троица» с засевшей в ней стрелой, церковь Покрова-на-Нерли, колокола, птица-тройка, «Медный всадник», собор Василия Блаженного, Московский кремль, Большой театр, монумент Мухиной «Рабочий и колхозница» на ВДНХ…

Персонажи: Авиценна, Шота Руставели, Михаил Ломоносов, Лев Толстой, Александр Пушкин, Николай Гоголь, Федор Достоевский, Шаляпин в роли Бориса Годунова, Петр Чайковский, Сергей Рахманинов, Дмитрий Шостакович, Александр Блок, Владимир Маяковский и, конечно, первый космонавт Юрий Гагарин…

А в центре панно, на самом верху, — Икар с распростертыми руками, очень похожий на Христа…

Ниже привожу из альбома полное название этой росписи: «Вклад народов Советского Союза в мировую культуру и цивилизацию».

Без комментариев, но, вероятно, чтобы чего не перепутали империалисты…

Илья Сергеевич был удивительный человек.

Он словно чувствовал состояние собеседника.

Как-то я заявился к нему в общем-то расстроенный, но пробовал шутить…

— Что случилось?-без обиняков спросил он.

— Да-а… — попытался я отмахнуться.

— Ну не тяни резину… — с нажимом сказал он, и я выплеснул происшедшее:

— Да в «Огоньке» Гришу сняли…

— Какого еще Гришу? — удивился он.

— Да полоумного… — обронил я.

— Ничего не понимаю, — еще больше удивился он, — Гриша, полоумный, объясни толком…

Ну, я и объяснил толком, что в журнале «Огонек» сняли из номера быль «Полоумный Гриша»…

— А Гриша что — того? — он покрутил пальцем у виска.

— Да нет… — и я вкратце изложил историю Гриши.

В цирке, говорили, на Цветном бульваре был такой воздушный гимнаст, и что из-за любви он поспорил — сделает рискованный  трюк без лонжи, и сорвался… Больше работать не смог, любовь закончилась. Вот его и прибило по соседству, к «Сандуновским баням», а там он был на подхвате, на все руки.

Бегал за водкой и закусками, но мог и посмешить, прикидываясь дураком, и хорошо получалось. Веселая аудитория, вместо аплодисментов — пиво… После смерти его спохватились в «Сандунах» через недельку…

— Грустная история… — Илья Сергеевич задумчиво потер ладони.

— Как у Куприна в «Гамбринусе» со скрипачом… — почему-то у меня  в тот момент  появилась такая ассоциация.

— Дайка я позвоню, — он решительно взял трубку. — Толенька, здравствуй, дорогой! Это я, у меня вот какой вопрос: у тебя в журнале сняли хороший рассказ… Как называется? «Полоумный Гриша»… Ну, это образно, напоминает Куприна. Кто автор? Молодой писатель Саша… Александр Шеянов.

На следующий день я был в журнале «Огонек» у главного редактора Анатолия Сафронова – поэта и Героя социалистического труда. Воздушного гимнаста из  цирка  вернули на журнальные полосы, только с другим названием — «Двойное сальто». Кстати, «Циркач Гриша» был напечатан в юбилейном альбоме «Сандуновских бань». С легкой, как говорится, руки…

Вечное спасибо, Илья Сергеевич!

Я был на всех выставках художника Глазунова, которые проводились в столичном Манеже. Попасть туда в порядке очереди было трудновато, но он помогал — вносил фамилию в личный список на служебном входе. В 1994 году он пригласил меня на первую выставку Всероссийской  Академии живописи, ваяния и зодчества, которую создал и возглавил лет семь назад. Это была совместная выставка учителя и учеников. Глазунова я увидел  рядом с Юрием Лужковым. Они стояли у какой-то картины. Рядом застыл молодой человек, вероятно начинающий художник. Увидев меня, Илья Сергеевич приветственно махнул. Я подошел. Познакомился с мэром. Разговор шел о картине ученика «У разрушенного храма»…

— Вот! Снесли нехристи… — горячился Глазунов

— А мы восстановим, — спокойно отреагировал Лужков.

Потом так и произошло — имелся в виду Храм Христа Спасителя. А я для себя открыл нового художника — Бориса Клементьева.

— Подает надежды, — похвалил его тогда Илья Сергеевич, —  я его даже отчислял… Но затем с радостью восстановил.

Боря  позже пояснил  мне: «Я находился в творческой поездке  в Париже, опоздал на несколько дней на открытие учебного семестра, кто-то подлил масла в огонь, ну, и учитель вскипел… Но я все равно ходил на занятия, трудился еще больше и в конце концов показал новые работы на просмотре, объяснился и был восстановлен в академии….»

Кстати, Всероссийскую Академию живописи, ваяния и зодчества  художник  Илья Глазунов создал и стал ее ректором в разгар перестройки, хоть что-то путное от перестройки, а с  Борисом Клементьевым я подружился, и он начал принимать активное участие в оформлении моих книжек.

С Ильей Сергеевичем мы виделись значительно реже, особенно после трагического ухода Нины Александровны, как-то не хотелось его беспокоить.

Одна из последних встреч произошла в Манеже, на юбилейной выставке Мастера, в честь 80-летия. Я отправился туда вместе  с Борей.

Увидев Илью Сергеевича, пробились сквозь толпу почитателей, поздравили…

— Вижу, общаетесь, — улыбнулся, он, — так держать…

Особенно мне запомнился на той выставке лирический автопортрет художника «И снова весна»

И он был такой.

И такой в моей памяти…

Год 2017 от Рождества Христова, месяц  июль.

Прощание  с Ильей Сергеевичем Глазуновым в Сретенском монастыре.

Художник благообразный, точно святой.

Великий живописец и великий гражданин!

Оставил на память потомкам Московскую государственную картинную галерею Ильи Глазунова.

Я там был не один раз. Спасибо, Мастер!

А на днях меня удивил и порадовал художник Борис Клементьев, который в память о своем учителе создал картину «Мистерия ХХI века»…

«Мистерия 21 века». 2020. Художник Борис Клементьев

Мне понравилось.

В зеркале вечного искусства отражается река жизни …

Александр Шеянов.

На главном фото: художник Борис Клементьев (слева) и писатель Александр Шеянов

Подписаться
Уведомить о
guest
0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии
0
Оставьте комментарий! Напишите, что думаете по поводу статьи.x