ИЛЮШКА И ЕГО ЗАБАВНЫЕ ДРУЗЬЯ

Публикуется в рамках конкурса «Антивирусное лето».  Редакция не корректирует рассказы и сохраняет орфографию автора.

 

– Эх, пропало лето! Целых три месяца выпало из моей жизни! – без конца повторял шестилетний Илюшка. – А это – отдых и тренировки в спортивном лагере, соревнования по тхэквондо, игры на улице с друзьями. И кто придумал этот страшный вирус, заставляющий нас прятаться от него? Теперь все сидят по домам, и со скучным видом смотрят в окно на пустую улицу.

А-а-а, я догадался, кто надевает корону, того болезнь и ловит, как мышь в мышеловку. Не зря же он называется коронавирус. Только что это за корона такая? Она ведь только для королей, в крайнем случае, для капризных принцесс. Вот я бы её никогда не надел. Что я – глупый сам себя заражать? А потом лежать с температурой, глотать таблетки и париться от горчичников. Нет уж, радости мало… И тут мама сказала, что если уж ничего нельзя, то поехать в деревню к бабушке – наверняка можно.

Я был у бабушки Маши, наверное, годика в три. Но вместе с мамой. Правда, ничего не помню. А теперь мама работает, а  меня отвозит на целых три месяца. Как я там буду один? Без неё мне будет скучно и совсем не весело. Но мама сказала: всё, решено, ты уже большой, выдержишь, да и другого выхода нет. Потом позвонила бабушке и отвезла меня в деревню. Интересно, сколько я выдержу?..

 

БАБУШКИНЫ ОЛАДУШКИ И ДРУГИЕ ЗАБАВЫ

 Бабушка Маша встаёт раньше всех. Как она сама говорит, с первыми петухами. Я вначале думал, что первые петухи – это, ну, как тараканы в голове Зашевелятся, – значит, мысли побежали, хоть и не всегда могут быть умными. А в случае с петухами, наверное, дело обстоит так: если они раньше проснутся и станут в голове мысли, как пшено, клевать, то сон сразу от страха убегает, а человеку больше уже не уснуть. Тут главное не позволять им клевать долго, чтобы мозги совсем не вытекли.

Вначале я очень боялся просыпаться с петухами. Вдруг мой сон будет крепок, и я не услышу, как они все мои мысли склюют. Открою глаза и никого не узнаю, стану маленьким и глупым. Нет, я так не хочу.

Но оказалось – это всего лишь первое «Ку-ка-ре-ку» нашего Черномора, вот ведь какая нужная птица и, что очень важно, так воспитан, что чужие головы не клюёт.

Бабушке хорошо, ей будильник заводить не надо. Как только запоёт на заборе Черномор, и ему ответят все петухи, которые уже не первые, а вторые, то, как у солдат в армии, – подъём и без всяких возражений. Это в городе без будильника никак, там петухов совсем нет, а в деревне своё измерение времени.

Встанет бабушка, печку затопит, картошку поставит варить в мундирах. Представляете, в городе до этого не додумались, а в деревне – в мундирах, прямо как солдаты. Потом пойдёт свою живность кормить, никого не забудет. Ласковым словом приголубит, спинку почешет, погладит. Козу Белку подоит, Мурёне первой молочка в плошку нальёт. Пока кошка с удовольствием лакает, тут и пёс Найдик свою миску несёт. Бабушка и ему нальёт. А Белка довольна, она не просто коза, она – кормилица. А бабушка молочко в кувшин нальёт и для внука на стол поставит.  Потом меня станет будить.

– Вставай, лежебока, солнышко уже высоко висит, на тебя глядит.

– А оладушки будут? – спрашиваю я, лукаво улыбаясь. Очень уж я люблю бабушкины оладушки, пышные с подрумянившейся корочкой, со сметанкой. Вкуснотища! Но мне нравится, когда поверх сметанки, бабушка кладёт целую ложку клубничного варенья. Беру в руки оладушек, а варенье по пальцам  стекает. Начинаю облизывать стремительно несущуюся красную каплю, а она уже по руке мчится до самого локтя, оставляя сладкий и липкий след.

– Ах, ты мой сластёна, – смеётся бабушка и ещё оладушки подкладывает. Сладкое блаженство продолжается до тех пор, пока живот не насытится до полного округления. Тогда я отодвигаю тарелку и иду мыть руки.

Кроме оладушек я ещё люблю снимать картофельные мундиры. Правда, не очень-то они хотят с ними расставаться. Зато потом как бывает вкусен варёный картофель с Белкиным молоком. Вот и Хрюндя с Найдиком его любят, только мундиры почему-то не снимают, видимо, так торопятся, что забывают.

Позавтракав, я выхожу во двор. Ко мне со всех сторон подбегают друзья: Найдик с Хрюндей, Митрофан с Никодимом и Цаца с Черномором. Мурёна, напившись молочка, сворачивается в клубок и, испытывая кошачью радость,  снова засыпает. А мы идём на озеро. Правда, идти далеко не приходится, вот оно, сверкает на солнце прямо за калиткой. Пока я проснулся и поел, солнце успело его хорошо прогреть, и теперь оно как парное молоко Белки, – зайдёшь, и выходить не хочется, так бы и сидел весь день.

Найдик и Хрюндя сразу же за мной, такой радостный визг поднимают, брызги во все стороны летят. Митрофан с Никодимом тоже не отстают, вода – их стихия. Они плавают вокруг нас и гогочут, присоединяя свой хохот к всеобщему веселью.

Только Цаца никак не может привыкнуть, что мы все водоплавающие. На берегу суетится, волнуется, кудахчет, крыльями машет, будто мы её птенцы малые и непослушные.

– Ко-ко-когда это безобразие за-ко-ко-кончится? Не доводите меня до ко-ко-тастрофы сердечного недуга. – И брык на спину, лапками кверху. Мол, не шучу, если сейчас же не вылезете, – ско-ко-кончаюсь.

Петух Черномер без лишней суеты мерит берег широкими шагами и зорко всматривается вдаль, тряся гребешком, как красной тряпочкой для ориентирования: плывите сюда, не заблудитесь.

Вдоволь накупавшись, мы выходим на берег. Я сразу же кидаюсь в шелковистую траву. Цаца оживает и запрыгивает ко мне на мокрый живот, удобно устраивается и даже закрывает глаза: наконец-то опасность миновала, можно отдохнуть. Черномор продолжает вышагивать, ведь не все пловцы покинули озеро.

Найдик выбегает с радостным лаем, отряхивает шёрстку, брызги попадают на Цацу и она, встрепенувшись и распушив крылья, убегает в полной панике:

– Ко-ко-кораул! Ко-кое ко-ко-коварство!

Найдик запрыгивает на освободившееся Цацой место. А тут и Хрюндик подкапывает меня сбоку своим пятачком. Митрофану тоже надоело плавать, он выталкивает из воды Никодима и оба, довольные, присоединяются к нам.

Что ещё надо до полного счастья? – Лето, солнце и друзья.

 

ИГРОКИ, ТРЕНЕРЫ И СУДЬИ

Поросёнок Хрюндя – в детстве лопоухий шалун с нежным розовым тельцем, подвижным пятачком и смешным крючковатым хвостиком, забавно семеня маленькими ножками с копытцами на концах, за лето заметно прибавил в весе, раздался вширь, стал неповоротливым и ленивым, на нём стала расти жёсткая щетина, а аппетит ещё больше. Хотя детская шалость – класть передние ноги ко мне на колени, едва я присяду на лавку, так и осталась.

Громкий поросячий визг сменился степенным хриплым похрюкиванием, и теперь Хрюндя важничал, как взрослый боров.  Но делал он это скорее по инстинкту, нежели по собственной сообразительности. Стоило только собраться честной компании: Найдику, Цаце, Черномору, Митрофану с Никодимом, как с Хрюнди слетала вся спесь, и он становился кротким и радушным до неузнаваемости, весело и беззаботно носился по двору и подковыривал всех своим пятачком, будто подзадоривая и вовлекая всех поиграть с ним в салки.

В ответ на его игривость каждый реагировал по-своему. Найдик принимал приглашение и  с оглушительным лаем носился вслед за Хрюндиком, хватал его за заднюю ногу и, стремглав, пускался наутёк. Курочка Цаца в подобные игры не играла, она была хорошо воспитана, к тому же Найдик и Хрюнлдя поднимали столько пыли, что она боялась выпачкать свои чистые пёрышки. Поэтому скромно отходила в сторону, оставаясь зрителем, как и я.

Петух Черномор всегда был судьёй высо-окого класса, он взлетал на забор и оттуда зорко следил за поединком, громким «Ку-ка-ре-ку» возвещая о начале соперничества и окончании очередного раунда. Митрофану с Никодимом отводилась роль тренеров. Они стояли по обе стороны двора и, гогоча, вытягивали длинные, как шлагбаумы, шеи, не давая соревнующимся в беге друзьям, забежать за пределы дозволенного и страстно «болели». Причём каждый за разных игроков: Митрофан – за Хрюндю, а Никодим – за Найдика.

Не переставая гоготать и трепетать крыльями, они щипали соперников, хотя Митрофан или был дальтоником, или его норовистый характер заставлял забывать о недавно окольцованной шее, только от него доставалось и Хрюндику и даже Никодиму. И такой визг, гогот, лай поднимался во дворе, что соседские собаки откликались на всю эту чехарду несдержанным многоголосьем.

Из хаты выходила бабушка и успокаивала раздухорившихся животных.

– Ишь, неугомонная команда, такую пыль подняли, бездельники, а я бельё давеча в саду повесила. А тебе, Хрюндя, негоже с маленькими играть. Твоя забота – жир нагуливать, а вместо этого, – ты его растрясаешь своей беготнёй. Объявляю победную ничью и марш по своим местам.

Черномор, ещё раз кукарекнув с забора и подтверждая бабушкины слова, что поединок закончен, слетал вниз и начинал ногой с длинным когтем разгребать землю, подзывая Цацу и предлагая её червячка.

Найдик с Хрюндей, пристыженные, замолкали и останавливались. Пёс уходил в прохладную тень будки, высунув из неё лапы и положив на них морду. А поросёнок, если находил лужу,  закапывался в грязь, будто хотел спрятаться от всех, чтобы потом легко от всего отмазаться: да что вы, я уже давно тут лежу, так что ваши обвинения напрасны.

И только Митрофан с Никодимом, смешно переваливаясь с ноги на ногу, обходили двор ещё раз, будто проверяли: действительно ли наведён порядок, и только после этого тоже находили тень, где стояли, там и плюхались на живот и, переплетясь шеями, закрывали глаза.

Наблюдая за ними, мне всегда было интересно, а если я громко свистну и разбужу их, смогут ли они так быстро размотать шеи, чтобы удрать? Или так и побегут, как слипшиеся сиамские близнецы?..

 

ПРО МИТРОФАНА И НИКОДИМА

 Хорошо было играть с маленькими зверюшками, но если они не плюшевые, то когда-нибудь всё равно вырастают. А с взрослыми и проблем больше, и шалости у них совсем даже не детские.

У Найдика появились зубы и он начал всё грызть. У Хрюнди стала вырастать щетина и он страстно полюбил грязевые ванны, в одиночку валяясь в луже и не соблюдая никаких правил гигиены. Цаца превратилась в красивую курочку, но такую ручную, что, когда бы я ни вышел из хаты, со всех ног, распушив перья, бежала ко мне и запрыгивала на руки. Черномор, как любой мальчишка, стал драчливым петухом, не подпуская близко к нашему двору своих сородичей. Между ними сразу же вспыхивала драка, только перья летели, и мне всегда приходилось их разнимать.

Выросли и Никодим с Митрофаном, стали белоснежными красавцами-гусаками, а когда плыли по озеру, наверняка, представляли себя лебедями. Я не разочаровывал их в своих пристрастиях, даже иногда в шутку спрашивал:

– А где это сегодня наши лебеди подевались?

И они тут же гордо выходили из сарая, гогоча и горделиво держа головы на длинных шеях.

Но по мере взросления, характер у гуся Митрофана менялся не в лучшую сторону. Скоро уже никому от него не было спуска и покоя. Стоит кому-то зазеваться: бабушке, мне или зашедшей соседке, – как Митрофан бежит со всех ног, волоча по земле крылья. Бежит молча, а уж как ущипнёт втихомолку, так и загогочет, будто смеётся.

Всем от него доставалось: и Найдику, и Хрюнде, Черномор всегда на забор вскакивал, Цаца убегала, распушив перья, а с Никодимом дрался пуще всего.

Уж как бывало, бабушка зовёт ласково:

– Митрофаша, Митрофаша! – а всё равно подойдёт, шею опустит, зашипит и ущипнёт, а потом с гордым видом удалится.

Я старался не допустить такого, но, случалось, зазеваюсь, забуду про гуся-забияку, он и отыграется на мне за всё сразу.

Надоело мне это терпеть, и решил я его окольцевать, но не на ногу надеть кольцо, а на длинную шею. И вот подбегает он ко мне со своим злым намерением, а я ему раз – и на шею тяжёлый браслет наброшу.

Вначале Митрофан важничал:

– Смотрите, какой я красивый, ну прямо супермодный парень на деревне.

Но когда после очередного разбойного нападения на его шее висели уже два, а потом и три браслета, тут уже было не до шипения, только бы шею удержать в гордом вертикальном положении, а то она всё ниже и ниже к земле клонится.

Присмирел Митрофан с ожерельями на шее. Только смотрит хитро и коварно, будто злобу в себе накапливает:

– Погодите, я вам ещё отомщу!

Совсем склонилась шея Митрофана. Идёт и кланяется всем, словно прощение вымаливает. Пожалел я бедолагу, снял все его шейные украшения. Поднял Митрофан голову, распрямил свой гусиный стан и бросился в атаку:

– Ну, кого первого ущипнуть?

Звери в рассыпную, а я снова окольцевал забияку. Опомнился Митрофан, головой замотал, опять раскаиваться начал:

– Хватит, не буду больше никого обижать.

И таким смирным стал, словно никогда и не озорничал. А если когда вдруг захочет помахать крыльями и вспомнить свою вредную привычку, я тут же показываю ему браслеты и вкрадчиво говорю:

– Что, Митрофаша, снова хочешь стать окольцованным?

И тогда я будто слышу в ответ:

– А что я? Я – ничего. Это всё Никодим. А Митрофаша хороший.

И в подтверждение этого он добродушно бежит ко мне и прямо с ладони берёт протянутый кусок хлеба.

 

 

ШАЛОСТИ ПОРОСЁНКА ХРЮНДИКА

 С некоторых пор излюбленным местом для тайника Найдик выбрал под лавкой у поленницы дров. Он часто зарывал и выкапывал там свою косточку. Есть он её не собирался, просто проверял и берёг, как драгоценный клад, и когда Хрюндя ложился там после дневной трапезы, не прогонял, а доверял охранять своё богатство.

И вот однажды зашла к бабушке соседка Фрося. Села она на лавку, под которой Хрюндя разлёгся,  охраняя косточку Найдика. Для себя бабушка из хаты табурет вынесла, потому как Фрося была старушкой обширной и одна занимала всю лавку.

Сидят старушки, разговаривают, прутиком комаров отгоняют. И вдруг Хрюндя как чихнёт, как подскочит, видно прутик попал ему в ноздрю, да как поднатужится. Взял и вырвал лавку из земли, хотя это совсем не трудно было: Найдик все ножки подгрыз, зубы точил.

Испугалась Фрося, подумала, что падает, да как закричит от ужаса. И Хрюндя тоже испугался. Но испугался так, что побежал с лавкой и Фросей у себя на спине. Мы с бабушкой ухохатываемся, хотя это и неприлично, ладонями смеющиеся рты прикрываем, а визг и крик стоит, не умолкая. Как наездница на арене цирка мчится Фрося на Хрюнде по двору, короткими ножками болтает, до земли не достаёт. А Хрюндик крутится вокруг себя и лавку никак не может с себя сбросить. Ну, прямо Артист-эквилибрист!

Ему б поаплодировать, а мы с бабушкой стали его ругать.

– Ах ты, озорник! Ах ты, баламут! – кричит бабушка.

– Стой, Хрюндя, не вертись! – кричу я.

Гуси притопали, стоят рядом, переговариваются:

– Что случилось? Что случилось? Может, помощь нужна?

Мурёна спину выгнула, вместе с Черномором на забор запрыгнула, чтобы лучше всё видеть.

Найдик тоже прибежал, видит, творится что-то непонятное, но лучше не дожидаться, чем всё закончится, а скорее косточку из-под лавки выкопать, не то кто-нибудь в суматохе найдёт и проглотит, даже не облизнувшись. Вырыл передними лапами ямку, зажал кость в зубах, молчит, бегает за Хрюндиком и недоумевает: зачем такой переполох устроили, кость-то цела.

А Хрюндик тоже устал, дышит тяжело, похрюкивает, но остановиться уже не может. А вдруг эта лавка, а на ней старушка упадут и отдавят ему ногу?..

Лишь курочка Цаца бесстрашно кинулась на помощь. Подбежала и как клюнет поросёнка в выпачканный в земле пятачок. Опешил Хрюндя и от неожиданности остановился. Никак понять не может, что произошло, только пятачку больно.

Едва Хрюндя остановился, соскочила Фрося с шустрого поросёнка, и отдышаться не может. А потом сама как захохочет:
– Не думала на старости лет свинью оседлать, все бока себе отбила.

Хрюндя на свинью не обиделся, а, может, виду не показал, ведь сам виноватый. Только с тех пор под лавкой, водружённой на прежнее место, уже не валялся, косточку Найдика не охранял. А когда Фрося заходила к нам во двор, прятался от неё у Найдика в будке, видно, не хотел больше быть цирковой лошадью.

 

КАК Я С МУРЁНОЙ НА РЫБАЛКУ ХОДИЛ

 Каждый день за мной Мурёна бегает, под ногами заплетается, трётся-ластится, будто уговаривает, выспрашивает:

– Ты когда на рыбалку пойдёшь? Ты когда мне рыбку поймаешь?

Всякий раз собираюсь, да всё недосуг, то одно приключится, то другое произойдёт. Так и откладываю. А озеро вон оно, за изгородью на солнце блестит, или блестит, потому что солнце в нём купается. Жарко на небе, ни одной тучки, вот и хочется ей поплескаться, пока озеро свободно. Завидно ветру, пролетавшему рядом. Выдул он из озера солнце, на небо опять закинул, а сам начал играться, воду рябить, камыши качать. Гляжу, и так завидно, что самому хочется с берега в воду бултыхнуться, жару с себя смыть.

«Ладно, – думаю, – завтра с утречка уж точно».

С вечера накопал червей, в консервную банку их затолкал, сверху крышку камнем придавил, чтобы не расползлись.

Утром Мурёна ко мне на кровать прыг, и давай лапой одеяло стаскивать и по моей щеке коготками-царапками водить, чтобы я проснулся. Открыл я один глаз, смотрю – за окном темно, даже первые петухи ещё не пели и бабушка не вставала. А Мурёне невтерпёж, – ишь, как рыбки захотела.

Повернулся я на другой бок, от Мурёны одеялом закрылся и снова в дрёму провалился. Перина мягкая, пуховая, почти всего меня заглотила внутрь, будто в болото затянула. И так спится сладко, пробуждаться не хочется.

Сквозь сон слышу, – бабушка уже чугунами гремит, завтрак готовит. Резко вскакиваю и начинаю Мурёне выговаривать:

– Ты почему раньше не разбудила?

А она рядом, у меня на одеяле сладко потягивается, глазки жмурит, снова в клубок сворачивается. Эх, соня, а ещё меня стыдила.

Я с трудом вырываюсь из засосавшей меня перины, и босиком шлёпаю по вязаным бабушкой половичкам. Начиная надевать рубашку, штаны, куртку, резиновые сапоги, старую дедову кепку. Утром росяно и прохладно. Мурёна приоткрывает один глаз, зевает и делает вид, что это её совершенно не касается, да ещё и уговаривает:

– Может, ещё подремлем немножко? Что-то меня сон укачивает, не отпускает.

– А кто рыбку вчера просил? – усмехаюсь я, тем самым окончательно выводя её из сна. Она спрыгивает на пол, встряхивает шёрстку и… готова, не то, что мне долго одеваться.

– Ты куда это в такую рань? Поел бы… – кричит вдогонку бабушка.

– Нам сегодня некогда, торопимся на рыбалку, – отвечаю я на бегу. – Жди с уловом, на обед уха будет.

Во дворе ещё полное затишье. Найдик открывает глаза, но вылезать из будки не хочет.

– Вы куда? Мы так не договаривались, я ещё не выспался.

– Спи, лежебока, а нам с утра рыбки захотелось, – гордо отвечает Мурёна, подняв хвост. – Потом не проси, не поделимся.

– Не жадничай, Мурёна, на всех хватит, – обещаю я.

– Ладно, – соглашается кошка, – когда поймаем – нам охранник нужен, прибегай.

Хрюндя тоже храпит на мягкой соломке. Митрофану с Никодимом лень выходить из тёплого сарая. Лишь Черномор с Цацей, не торопясь, прохаживаются по двору, словно у них предутреннее свидание без свидетелей, даже меня встречают недовольно и ворчливо.

– Ку-да? Ку-да? – наступает на нас Черномор, норовя клюнуть.

– Ко-ко-кошмар. Ко-ко-кая ко-компания. Ко-ко-кая ко-конспирация. Ко-компас не забыли? Ко-консультация не требуется? – спрашивает нас курочка Цаца, давая при этом дельные советы, и провожает до забора, продолжая выражать недовольство: – Ко-кое ко-коварство. Ко-ко-кошатник, с утра ко-ко-колобродит,   поко-ко-кетничать не даёт. Ну ладно, не око-конфузьтесь.

– Куд-куда, – опомнился вдруг Черномор, – я даже прокукарекать забыл. – Вскочил он на забор и давай надрываться, солнце из небесной перины вытаскивать, с другими петухами перекрикиваться, хозяек будить, чтобы скотину накормили-напоили, подоили и в поле травку пощипать отпустили.

– Тихо ты, Черномор, всю деревню разбудил, –  замахнулся я на него удочкой, – а я хотел, чтобы никто не знал. Да разве скроешься? Тотчас по всей округе разнесут мои тайные замыслы.

Наконец, я выхожу на улицу, оставляя калитку приоткрытой. Это на случай, если друзья захотят навестить меня на рыбалке. Быстро дохожу до озера, пока солнце протирает глаза, сажусь на чурбачок, нанизываю на крючок червячка, плюю на него, как положено рыбакам, и забрасываю на середину водной глади.

Удочка у меня самодельная, обыкновенный прут, к нему привязана леска, вместо поплавка – обычная пробка от бутылки. Мурёна сидит напряжённо и жадно всматривается в глубину озера, где резвятся вкусные рыбёшки.

Незаметно подползает Найдик и ложится у моих ног. Гуси, смешно гогоча и переваливаясь, занимают места для зрителей на пригорке. Последними, накокетничавшись, приходят Цаца с Черномором – сладкая парочка. И только Хрюндя сегодня бастует, хочет один побездельничать.

– Ну вот, – недовльно ворчит Мурёна, – снова всем табором собрались, только рыбу распугали.

– Га-га-гармони не хватает, – нарочно громко насмехается Митрофан, а Никодим добавляет: – Га-га-газировки бы… и га-га-галопом в воду.

– Хватит галдеть, – шипит Мурёна, – опять из-за вас рыбки не поем.

– Да, – говорю я, – не везёт тебе, Мурёна, сегодня явно не рыбный день.

– Га-га-га, – подтверждают гуси, – давайте лучше купаться, – и приближаются к воде.

И тут заходил, запрыгал поплавок, то влево, то вправо леску потянет, и Мурёна из стороны в сторону головой водит, меня торопит:

– Ну же, вытаскивай скорей, не будь ротозеем, а то, как в прошлый раз, сорвётся.

Я резко подсекаю, и на поднятом из воды крючке трепещет маленькая уклейка. Мурёна с восторгом подпрыгивает на месте и заводит свой внутренний моторчик. Рыбка проскальзывает у неё между зубов, и она не сразу даже соображает, что уже проглотила первую жертву своего кошачьего инстинкта.

Вылавливаю ещё три штучки. Мурёна довольна, но всё время приговаривает:

– Мало! Мало!

«Да, пожалуй, сегодня ухи не будет», – немного огорчаюсь я. И вдруг кошка подходит слишком близко к краю, и срывается в воду.

На берегу переполох: лай, кудахтанье, гоготанье и неизменное «Кукареку» – свистать всех наверх. Пока задумываемся, как поступить, Найдик тяжело вздыхает:

– Ну вот, лучше б не приходил. С утра, в такую холодную воду… – и бултых за кошкой.

Цаца на берегу волнуется:

– Вы ко-ко-куда? Вы ко-ко-зачем?

Черномор, как мужчина, более сдержан, хотя, только с виду спокоен, на самом деле, мается и вымеряет своими длинными трёхпалыми лапами лужайку вокруг озерца, зорко глядит на барахтающихся, чтобы тут же прокукарекать сигнал тревоги.

Хотел Найдик Мурёну за бочок зубами схватить, чтобы быстрее утопающую на берег вытащить. А она вместо благодарности как зашипит на него, да лапкой по морде:

– А никто не просил тебя об услуге. Ишь, чего выдумал: шёрстку мне решил попортить, а, может, у меня завтра конкурс красоты. И так чихать буду, не иначе Лаура победит.

Вылез Найдик на берег, мокрый весь, прилизанный, дрожит, никак согреться не может. А на берегу шум, гам, даже соседские коты сбежались, запоздало услышав, что их любимица тонет. Собаки разных пород и окрасов тоже неугомонно носятся по лужайке с заливистым лаем, всю деревню переполошили. А Цаца больше всех расчувствовалась, крыльями машет, между собак бегает, не боится, Найдика поклёвывает.

– Ну-ну, куриные нежности, – успокаивает её Мурёна, облизывая и без того мокрую шёрстку.

Закрутил я её в свою куртку, удочку бросил и бегом домой. Все за мной, – надо ведь Хрюндику рассказать, а то он такое происшествие пропустил. Только Никодим и Митрофан шеи вытянули, не спеша, в воду вошли и поплыли. Вот ещё, будут они время на всякую гоготню терять. Они и так долго терпели, пока рыбка ловилась, теперь их очередь удовольствие получать.

Отогрелась Мурёна на кровати, обсохла, замурлыкала:

– Мя-я-яконькая рыбка была, жаль только, что ма-а-ло. Когда ещё пойдём с тобой на рыбалку?

 

КАК МЫ СПАСАЛИ ЛИСИЦУ

 В конце июля пошли мы с бабушкой в лес по бруснику. Места у нас глухие, заблудиться можно, а чуть свернёшь в сторону – топь. На болоте клюква растёт, но её только в сентябре собирают, и то, дорогу знать надо, не ровён час, как говорит бабушка, в трясину забредёшь. Уж сколько таких бедовых ягодниц домой не вернулось. Не иначе леший дорогу заплутал, а водяной  в болото затянул.

И вот стою я на мшистом ковре, качаюсь, с кочки на кочку перепрыгиваю,  бабушкины сказки одним ухом слушаю, а в другое ухо какие-то странные звуки лезут:

– Шлёп, чмок, шлёп, чмок.

Не хочу от бабушки отдаляться, потому что могу сразу заблудиться и один из леса не выбраться. Но и уж очень интересно посмотреть, кто это там плещется.

Вдвоём с бабушкой тихо ступаем на маленькие бугристые островки, которые тут же приседают от нашего веса, но пружинят и выталкивают нас вверх, не давая провалиться, хотя болотная жижа уже касается наших ступней. Перепрыгиваем по кочкам, углубляясь внутрь болотного царства, поддерживаем равновесие, цепляясь руками за низкорослые сосенки. Наконец деревья расступаются, и впереди нас открывается с виду вполне милая полянка, в центре которой, провалившись задними лапами и шикарным хвостом в самую топь, мечется в безумстве лиса. Передние лапы ещё кое-как удерживаются на берегу, царапая мох, но конец, видимо, неизбежен. Вот она подпрыгнула, желая освободиться из капкана, и снова шлёпнулась в болото, которое тут же чмокнуло и стала ещё глубже засасывать её в свои недра.

Было видно, что лисица выбилась из сил, наверное, долго боролась за свою жизнь и всё же её жизнь держалась на волоске. Широко раскрыв пасть и высунув набок язык, она дышала тяжело и прерывисто. Каждая новая попытка уменьшала шансы на спасение. Глаза лисицы были печальны, взгляд затуманен, видимо, она и сама понимала, что обречена.

Мы с бабушкой стояли в полной растерянности, не зная, как ей помочь.

– Бабушка, – я умоляюще дёрнул её за рукав, – мы ведь не можем так просто уйти? А если бы здесь тонул Найдик или Хрюндя?  Мы бы не оставили их в беде?

– Конечно, Илюша, мы и сейчас попробуем что-нибудь придумать. Давай-ка пригнём к ней вот эти деревца.

Лисица нас, наконец, увидела, но не проявила ни прыти, ни испуга. Она уже положилась на судьбу, и сейчас доживала последние минуты своей жизни. Верхушки карликовых берёзок легки как раз на её передние лапы, но лиса была безучастна. И тут бабушка как крикнет. Лисица повернула голову и встрепенулась. В её глазах блеснул страх. Ещё неизвестно, что было страшнее: человек или смертельная топь. Казалось, страх прибавил силы. А бабушка не просто кричала, она стыдила лису за все её злодеяния:

– Ах ты, рыжая бестия, ах, злодейка. А кто это в прошлом году у меня несушку выкрал? А кто на моих цыплят зубы точил? Кто подкоп сделал и утке крылья помял? Вот я сейчас тебе за всё покажу! Вот только доберусь!

Я не знаю, понимала ли лисица смысл бабушкиных слов, но её маленькое сердечко затрепетало с такой отвагой, что она рванулась из последних сил и чуть-чуть заползла на верхушку дерева.

– Ну а теперь держись, тебе придётся полетать! – засмеялась бабушка и отпустила деревце. Берёзка стала распрямляться и поднимать вместе с собой лису.  Лететь далеко не пришлось, лису отшвырнуло над нашими головами на мягкий, но не топкий мох.

Почувствовав под ногами устойчивость, она благодарно оглянулась на нас и побежала, волоча по траве грязный хвост.

– Бабушка, мы её спасли! – обрадовался я. – А неужели она и правда воровала у тебя кур?

– Кто знает, эта или нет, – сощурилась от солнца бабушка. – Только когда ты набедокуришь, очень ли хочешь выслушивать мои назидания? Вот и лисица не захотела.

 

МОЯ СЕСТРИЧКА СВЕТЛИНКА

 К бабушке Маше  приехала в гости ещё одна внучка – Светланка. Вначале на поезде ехала, а потом два часа на автобусе по неровной дороге тряслась. Приехала она со своим папой Серёжей – бабушкиным сыном, но он только ночь переночевал и срочно уехал назад, а Светланка осталась.

Вначале немного дичилась, искоса на меня поглядывала и всё свою корзинку к груди прижимала, обхватив руками. Я заметил, что глаза у неё светлее, чем васильки, растущие на пшеничном поле, и решил, что буду её Светлинкой звать. Сама она худенькая, длинноногая, немного курносая, наверное, потому что любопытная, зато две русые косы по спине почти до самых коленок тянутся.

Первым моим желанием было дёрнуть её за косичку, а потом смутился и сам себя мысленно поругал: да после этого она ни за что с тобой дружить не будет. Взял её за руку и повёл во двор со всеми обитателями знакомить. Найдик сразу хвостом завилял, будто давно знаком с ней, и позволил себя погладить, успев лизнуть руку девочки языком. Потом понюхал её корзинку и зарычал незлобно, но настороженно, видимо, учуял что-то.

Хрюндя ткнулся пятачком девочке в ладонь и потребовал, чтобы она почесала у него за ушком. А когда добился желаемого, сразу признал её и дружелюбно положил свою улыбающуюся мордашку прямо на её красненькие сандалии.

Никодим с Митрофаном, загоготав, ринулись, опережая друг друга, но, не увидев в её ладошке угощения, стали щипаться. И пока я не положил в Светлинкину ладошку два куска хлеба, гуси были крайне недовольны, что их напрасно потревожили. Зато потом улеглись в пыли и оплели свои шеи вокруг ног девочки. Светлинка, конечно, удивлённо вскинула на меня глаза, но не испугалась.

Цаца с Черномором тоже пришли парой. Поклевали из протянутых рук зёрен, но особого интереса не проявили. Черномор стал шаркать ногами, разгребая пыль, и искать червячков. Первого нашедшего червячка он схватил клювом прямо посередине и положил в ладошку Светлинке. Она недовольно  сморщилась, хотела выкинуть его куда подальше, но вдруг улыбнулась и трогательно поблагодарила:

– Спасибо, Черномор, но я это не ем. Подари его лучше своей подружке.

Петух удивлённо моргнул, оглянулся на Цацу, потом снова на девочку, будто раздумывал. Прокричал своё любимое «Ку-ка-ре-ку!», захлопал крыльями, снова клюнул червяка и, склонив голову набок, ясно выразил мысль:

– Смотри, потом не жалей, захочешь – поздно будет, – и положил его к ногам Цацы.

Хохлатка вначале выразила своё отношение к измене: отвернулась и стала сама разгребать землю ногой. Но уползающий червяк был так аппетитен, что она не выдержала, наступила на него ногой, оторвала половину и проглотила, а другую Черномору оставила. Он тоже склевал и снова «Ку-ка-ре-ку!» прокричал, теперь уже как-то торжественно и с восторгом.

– Они что, муж с женой? – спросила Светлинка.

– Нет, он только ухаживает, – со знанием дела ответил я, – Черномор – жених, а Цаца – невеста.

Тут Светлинка поставила на землю свою корзинку, с которой не расставалась, открыла её, а там кролик сидит. Маленький такой, беленький, пушистый.

– Я, – говорит, – боялась. Раз ты мальчишка, значит, будешь обижать моего Пухлика. Но теперь вижу, у тебя столько друзей. Давайте все вместе дружить.

Кролик прижал уши и немного задрожал. Я протянул руку и осторожно погладил пушистый комочек. Все животные тоже с любопытством носы в корзинку сунули и замерли в немом восхищении. Даже Митрофан с Никодимом не стали щипаться, видно, поняли, что маленький ещё. Только Мурёна, неизвестно откуда появившись, тотчас запрыгнула в корзинку, свернулась вокруг крольчонка и объявила себя его мамой. Ну что ж, у неё много опыта, и мы ей полностью доверяем.

– Мама, ты даже не представляешь, какое интересное лето случилось в моей жизни. Было даже жалко уезжать, – с восторгом рассказывал Илюша. – Моими друзьями стали щенок Найдик, поросёнок Хрюндя, пёстрая курочка Цаца, петушок Черномор, названный и по своему окрасу, и по характеру, кошка Мурёна, а ещё гуси, получившие свои имена по деревенским мужикам, драчунам и дебоширам – Никодим и Митрофан.

В начале лета все они были маленькими пушистыми комочками, такими смешными и забавными. И кто знает, случились бы с ними эти  истории, если бы я не приехал к бабушке. Со мной тоже ничего интересного не произошло, если бы я целое лето просидел дома и только мечтал о приключениях. А теперь у меня столько воспоминаний и друзей.

 

Мила Клявина (59 лет)

Фото из открытых источников.

 

Подписаться
Уведомить о
guest
0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии
0
Оставьте комментарий! Напишите, что думаете по поводу статьи.x