«А МНЕ ДВА СТОЛБА С ПЕРЕКЛАДИНОЙ…»

Дом в Елабуге, где провела последние дни Цветаева-c

31 августа 1941 года в Елабуге, прожив всего 2 недели после эвакуации из Москвы, по собственной воле ушла из жизни Марина Цветаева.

В тетради ее дочери Ариадны Эфрон (она в это время, как и муж Цветаевой – Сергей Эфрон, находилась в заключении) есть короткая запись о рассказе поэтессы Веры Инбер про маму: «В первые годы революции они где-то вместе встречали Новый год и гадали по Лермонтову. Маме вышло – «а мне два столба с перекладиной». Потом вместе возвращались. Темными снежными улицами, разговаривали, смеялись. Мама вдруг замолкла, задумалась и повторила вслух: «А мне два столба с перекладиной…»

Марина Цветаева

Как сообщает Мария Белкина, лично знавшая поэтессу, в книге воспоминаний «Скрещение судеб», Цветаева вместе с 16-летним сыном Муром (Георгием Эфроном, Муром его звала мать) уезжала из Москвы 8 августа 1941 года, пароходом. Проводить ее на вокзал пришли Борис Пастернак и поэт Виктор Боков:
«Мур был раздражен и говорил, что не хочет уезжать, и всё время куда-то отлучался, и Марина Ивановна с тревогой посматривала ему вслед, продолжая курить. Боков заметил, что на вещах нет никакой пометки, кому они принадлежат, он попросил у мороженщицы кусок льда и стал им натирать чемоданы и огрызком карандаша писать (карандаш был химическим. — С. И.): «Елабуга – Цветаева», «Цветаева — Елабуга». Вместе с Муром они перетащила вещи на пароход. (…) Пароход носил имя «Александр Пирогов», был старый, шел медленно, проворачивая воду колесами. Подолгу стоял у пристаней. В Горьком была пересадка на пароход «Советская Чувашия». Поплыли дальше в Казань по Волге, потом – по Каме. Плыли 10 дней. Настроение у всех было мрачное, подавленное, плыли в полную неизвестность, в чужие места, сопровождаемые всё тем же голосом Левитана – «От Советского Информбюро…»

На этих пароходах в Татарию отправлялась в эвакуацию целая группа московских писателей и членов их семей. Часть из них сошла в Чистополе, втором по величине городе после Казани. Там работало издательство, и поэтому было проще найти работу, но для Цветаевой с сыном там не нашлось жилплощади, так как Казань и Чистополь были, по словам Марии Белкиной, «наводнены лауреатами, орденоносцами и прочими именитыми». Марина Ивановна, чей последний небольшой сборник стихов был издан в СССР в двадцатые годы, к их числу не относилась. К тому же ее «творческая биография» была подпорчена эмиграцией и близким родством с двумя репрессированными – дочерью и мужем. Об этом не преминул напомнить прославленный советский драматург Борис Тренев (автор «Любови Яровой») на заседании 26 августа президиума Московского отделения Союза писателей в Чистополе, на котором решался вопрос о возможности прописки Цветаевой в этом городе.

В Елабугу Цветаева с сыном прибыли 18 августа, и их, как сообщается в дневнике Мура, сначала разместили в библиотеке техникума. Маленькая и пыльная Елабуга произвела на Марину Ивановну тягостное впечатление: Мур в своих записях отмечает, что некто Струцовская, работник Литфонда, с которой они вместе плыли, всячески старается успокоить ее и «настраивает» на Чистополь. 21 августа, как пишет Мур, их из общежития переселили в комнату в «мрачном и покосившемся домишке», в котором через 10 дней Цветаева и свела счеты с жизнью. По воспоминаниям очевидцев, горница в этой избе была  с перегородкой, правда не доверху, не до потолка, и вместо двери – занавеска, и надо было проходить через ту часть горницы, где жили хозяева. Днем, по словам хозяйки, Марины Ивановны дома не бывало.

«Может быть, она безуспешно искала работу, может быть, ходила, приглядывалась, присматривалась, а может, и не приглядывалась, не присматривалась, а просто бродила в отчаянии, ничего не видя, ничего не замечая, понимая, что загнана в тупик, что в этой дыре ее погибель – делать ей здесь совершенно нечего и заработать нечем. И Муру здесь плохо, и нет для него никаких перспектив. И Мур, должно быть, не умея себя сдерживать, не упускал случая подчеркнуть свою правоту – ведь убеждал же он ее не уезжать из Москвы!» — так передается эмоциональное состояние Цветаевой в последние дни в книге воспоминаний «Скрещение судеб».

Как сообщается в дневнике Мура, 29 августа они решили, что все-таки переберутся в Чистополь, хотя там по-прежнему ничего конкретного не обещают:
«30-го утром Марину Ивановну навестили писательницы Саконская и Ржановская и отговорили ее ехать в Чистополь, ибо здесь, в Елабуге, есть верная работа, и Марина Ивановна по их совету пошла узнавать про эту работу в огородном совхозе», а 31-го…

«Самоубийство не там, где его видят, и длится оно не спуск курка», — говорила Марина Ивановна.

В то воскресное августовское утро Мура не было дома. Хозяин ушел на рыбалку, его жена – на рынок. Цветаева осталась одна в этой неприютной елабужской избе и, казалось, во всем не менее неприютном мире… А тут еще так кстати крюк, который она так долго искала…
«Никто не видит – не знает, — что я год уже (приблизительно) ищу глазами крюк… Я год примеряю смерть» — это она записала в своей тетради осенью 1940 года.

В свидетельстве о смерти, которое было выдано Муру 1 сентября, в графе «род занятий умершей» было написано: «эвакуированная»…

Сергей ИШКОВ.

Подписаться
Уведомить о
guest
0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии
0
Оставьте комментарий! Напишите, что думаете по поводу статьи.x