Вы здесь
Главная > #ЭКСКЛЮЗИВ > #КНИГИ > НЕ ПОВОРАЧИВАЙ ГОЛОВЫ. ПРОСТО ПОВЕРЬ МНЕ…

НЕ ПОВОРАЧИВАЙ ГОЛОВЫ. ПРОСТО ПОВЕРЬ МНЕ…

Так необычно называется роман Владимира Кравченко, вышедший в конце прошлого года. («Не поворачивай головы. Просто поверь мне», издательство «РИПОЛ классик», 2016).

Конечно, невольно возникает вопрос: чему поверить? Наверно, картине мира, что нарисовал автор. Тут каждый читатель сам решает, в соответствии со своими знаниями, опытом, мыслями, чувствами. Однако в романе Кравченко суть далеко и не только в том, что было и как было. (Хотя точное изображение жизни само по себе – достоинство.) Здесь же не просто реальность, а столкновение реальностей – неожиданное и в то же время очевидное. Только мы не всегда видим, замечаем эту драматургию.

Например, герой романа служит в армии. Самое начало 70-х годов, полупустынный Тюратам. Даже в те времена все ракетчики в стране, наверно, слышали о нем; в наших лесных гарнизонах говорили «Тюрьматам». Гражданским он известен как Байконур.

Тюратам – не просто самый большой в мире ракетный полигон, а громадная страна, включающая в себя несколько «республик» – гражданские в городе Ленинске, сотрудники предприятий-разработчиков ракетно-космической техники, стартовые комплексы космических кораблей, ВСО, ПВО, РВСН – то бишь ракетные войска стратегического назначения. С ними, со «стратегами», и соседствовала вплотную войсковая часть героя романа. Они часто сталкивались, не дай бог забрести случайно на чужую территорию; хорошо, если не попадешь под светодиоды – башенно-пулеметная установка сработает на поражение автоматически. (Помню по своей службе: как-то нашу машину поймал и «повел» луч башенного прожектора, спаренного с крупнокалиберным пулеметом. То ли ребята с «площадки» проявили бдительность, то ли развлекались, развеивали скуку, но нам-то в луче было не скучно.) Заблудившегося ракетчика-зенитчика или стратег-ракетчика начинали допрашивать особисты, не выдал ли кто друг другу военную тайну. Ну и все служивые вместе, понятно, хранили военную тайну от местного населения. Его там, в полупустынных краях, было не очень много. А в наших лесных – побольше. Бывало, заплутаем в лесных дорогах, встретим старушку с клюкой и мешком за плечами, бредущую в ближнее сельпо, да спросим: «Бабушка, а как проехать к 41-й площадке?» Отвечает: «Ой, милай, надоть вон по той дороге, выйдешь на большак, первый сверток по бетонке – к маточной площадке, за ней – деревня. Потом слева по дороге – второй сверток по маленькой бетонке, там и будет 41-я площадка».

Гигантский наш лесной ракетный пояс делился на 10 районов – «складов», как «шифровались» мы по жутко секретным телефонным коммутаторам: «Девушка, дайте мне 4-й склад». Если кто из военных не в курсе, бабульки все объясняли.

В Тюратаме, каким он предстает в романе Владимира Кравченко, секретность пожестче – Байконур ведь! Каждый день по всему полигону гремели команды «Скорпион!» и «Фаланга!» Это значило, что над Тюратамом проплывает спутник-шпион НАТО. Прекращались все передачи на высоких частотах, чуть ли не жизнь замирала.

К чему все это? Ну, была служба, армия. Что тут особенного, неожиданного? То, что герой романа сейчас, через сорок пять лет, рассказывает о военном былом не просто так, а переписываясь в сети с такими же, как он, ракетчиками, у них свой интернет-форум, и там выкладывается все-все-все, включая тогдашние данные разведки НАТО (!).

«Doctor сообщал: Привет ракетчикам! Ваша «седьмая» площадка из космоса — фото спутника-шпиона. Годы 1966-й и 1972-й: flickr.com/photos/52513509@N04/sets/72157624994969037/show/

Заснятая из космоса и выложенная в Вики-мапию натовская разведкарта полигона показывала всё-всё без утайки — топовые секреты советского прошлого, площадки, дороги, производственные корпуса МИКов (монтажно-испытательных корпусов – С.Б.), казармы, шахты ответного ракетного удара на случай атомной войны, замаскированные под стройучастки и кошары, восьми шахт хватит, чтоб стереть Америку в пыль, а тут десятки и десятки… И как хорошо они всё знали — с точным указанием площадок и их назначений: Site 60: ex R-16 silo site (en) и Site 80: ex R-16 silo site (en)».

Замечу вдобавок: тогда спутники-шпионы лишь раз в сутки пролетали над Тюратамом и над нашими «площадками», фиксируя все, вплоть до фигур солдатиков. (Герой романа думает: а можно, в принципе, на снимках НАТО узнать себя, и день за днем проследить свою службу – от карантина до дембеля.) Сейчас не «пролетают», а давно уже постоянно висят «созвездия» крошечных спутников. Поневоле вспомнишь Ондатра из книг незабвенной Туве Янссон о муми-троллях, который читал трактат «О тщете всего Сущего». Я ведь до сих пор, через 45 лет (!), на вопрос, где служил, отвечаю: «За Уралом». Храню военную тайну, бдительный оловянный сержантик…

Так происходит столкновение реальностей, миров и времен. Роман Кравченко историчен, будучи в то же время литературоцентричным, начиная с названия, позаимствованного из знаменитого романа Джона Апдайка «Давай поженимся», и заканчивая профессиями главных героев: он – редактор в крупном издательстве, его жена – прозаик, переводчик. Естественно, предстает перед нами и литературный мир Москвы. А литература неотделима от истории. Переходы здесь – естественные по сути, в романе Кравченко – по-прустовски тонкие. Гуляя вечером вдоль Большого Садового пруда в Тимирязевском парке, герои входят в грот, где, как считается, молодые революционеры из организации «Народная расправа» убили студента Иванова. Одним из участников того душегубства был писатель Иван Прыжов, по книге которого наш герой писал в Литинституте курсовую работу. Книга называлась «История кабаков в России в связи с историей русского народа», и воссоздавала многовековую роль власти в спаивании населения: в 1552 году «на всей русской земле был только один кабак, стоявший в Москве на Балчуге, а после 1863 года число их перешло за полмиллиона». В 1620 году царь и патриарх, «собрав московских купцов, объявили откровенно, что нет других доходов, как от таможни и кабака. Ознакомившийся с книгой Прыжова Достоевский в романе «Бесы» написал: «Моря и океаны водки испиваются на помощь бюджету».

Другая картина – из времен перестройки и гласности. Герой наш вместе с Антониной Николаевной Пирожковой, вдовой Исаака Бабеля, автора легендарной «Конармии», готовит первое издание его «Конармейского дневника». Всего пять-шесть строчек в романе, а за ними – трагическая эпоха. Выход «Конармии» стал событием даже в громкие двадцатые годы, Маяковский гордился: «Мы напечатали рассказ Бабеля. Сейчас его все цитируют: «Кланяюсь вам, взвод, но только удивляет меня слышать от вас такую жеребятину». На книгу обрушился Буденный. Бабеля защитил Горький. В конце концов, через три года после смерти Горького, Бабеля арестовали, подвергли пыткам и расстреляли. «Конармия» вновь вышла в 1957 году, потом в 1966-м, уже на инерции хрущевской оттепели, а затем – через 24 года, в 1990-м. «Конармия» вносила смуту в души, а уж «Дневники» даже в годы перестройки и гласности были шоком для страны, воспитанной на песне «Мы – красные кавалеристы, и про нас былинники речистые ведут рассказ».

Безусловно, литературный пласт романа интересен. Но опять же – он сталкивается с нашим сегодня.

«Биржа — как некий фильтр, где брокеры процеживают ценности и цены… Биржевые игроки говорят: цена учитывает все. Сейчас у меня перед глазами Москва, Лондон, Берлин, Париж, Япония, Гонконг. Весь мир играет… В 17.30 откроется Уолл-стрит — вот тогда и начнутся американские горки… Скачки фьючерсов нефти, индекс форекс доллар-евро, индекс S&P 500… Все это надо иметь перед глазами, как пианисту ноты, и играть по этим цифрам, меняющимся ежесекундно».

Что это значит? А то, что первоиздатель «Конармейского дневника» Бабеля нынче зарабатывает на жизнь брокером… Биржа, бдение за компьютером в чате после торгов стало для него, как и для многих, бытом. Там люди находят и что-то вроде любви.

«Это наркотик, который дает надежду… Это игра такая: кто красивее друг друга обаяет шопированными фото… Интернет-флирт конфиденциален и не требует больших затрат времени, люди после непродолжительного поиска и обмена письмами встречаются и расходятся, легко меняя партнера, легкомысленность и быстротечность контактов привлекает все большее число пользователей, не желающих обременять себя серьезными и продолжительными отношениями… Мне нравится одна юзерша… Недавно понравился ей шуткой: «Некоторые дамы даже беременеют здесь – прямо во время сессии, без отрыва от торгов».

Абсурд? Нет, реальность. Которую автор воссоздает без оценок, как данность. Было так – теперь иначе, не судим – живем. Все было и есть: и литература, и тургеневские девушки юности, и достоевские настасьи филипповны взрослых лет, и биржа современности – как в калейдоскопе, хотя, конечно, преобладающие цвета будут в любые времена. Как сейчас у героя что-то вроде любви (из чата!) вместо любви. Потому что любовь была одна – тридцать лет. За тридцать лет жизни – хоть закрой глаза, хоть открой – не спрячешься от обыденности. Однако здесь-то, может быть, и таится смысл странного названия, взятого из текста романа Джона Апдайка: «За твоим плечом я вижу Саунд, а на нем маленький парусник, и какой-то городок вдали, и волны накатывают на скалы, и все залито солнцем, и так красиво?! Нет. Не поворачивай головы. Просто поверь мне».

То есть не оборачивайся ты на эту жизнь, не смотри на эту реальность, не проверяй, а «просто поверь мне», потому что любовь – это не жизнь в реальности, а нечто другое, это наша реальность?

Тридцать лет любви закончились вечной разлукой, которая, может быть, прервется, если будет встреча в ином мире. «Лестница жизни, по которой мы, порознь и поддерживая друг друга, карабкались изо дня в день, и, хотя мимо прошло столько всего, что-то ведь держало нас, не давало разорвать объятия, как створки в раковине, в которой мы вынашивали и оберегали свое от ледяного дыхания, и что это за молния, под прицелом которой человек сначала родился за колючей проволокой, рос, рвал цветы, смотрелся в зеркало, пересчитывал деньги, рожал детей? Что? Что?.. О чем повем печаль свою? Да все о том же — как красиво все сотворенное Тобою и как больно все это покидать».

Полвека жизни, Львов и Москва, Ленинград и Баку, Волга и Тюратам, города и годы… Роман Владимира Кравченко стремителен по темпу повествования, охвату пространства и времени, скорости проживания, и вместе с тем замедлен и печален. Как печальна, наверно, жизнь человеческая, когда подводятся предварительные итоги, когда оказывается, что многие прекрасные люди, которые дарили тебе любовь и дружбу, ушли в недосягаемый мир. Недосягаемый пока или навсегда.

«Кому повем печаль мою?»

Сергей БАЙМУХАМЕТОВ

Добавить комментарий

Loading...
Top