НАША ИСТОРИЯ. ПАМЯТИ МИХАИЛА РУМЕРА

Как сквозь сон: длинный коридор обосновавшейся на Чистых прудах «Московской правды», по которому мне навстречу идет молодой человек с такой светлой, обаятельной улыбкой, что я невольно улыбаюсь ему в ответ. «Миша, говорю я ему. – Старик! Как ты хорошо написал». Он тогда потряс редакцию, опубликовав в двух номерах подряд двойные подвалы, — чего ни до него, ни после в газете не случалось. Это был очерк о целине: «Степь в золоте, небо в алмазах». С той поры – вот уже почти шестьдесят лет – целая жизнь! – я его прилежный читатель. Только вчера, закрыв последнюю страницу последней его повести «Исчезнувший мир», я думал, какой это своеобразный, сильный, ни на кого не похожий писатель. И как больно было мне от того, что я уже никогда не скажу ему, как прежде: «Миша! Старик! Прекрасно ты написал». Он был трудолюбивый пахарь, с предельной честностью относящийся к главному орудию своего труда – слову. В минувшем году у него вышла книга «Конец утопии», потрясающее повествование о тщете всех попыток научить, а, если надо, заставить человека быть счастливым. В нынешнем году «Дружба народов» в трех номерах напечатала «Исчезнувший мир» и должна вскоре выйти еще одна Мишина книга, которую он уже не возьмет в руки…

Он был проникнут ощущением происходящей с нашим миром метафизической катастрофы – и с добросовестностью летописца, точностью исследователя и состраданием гуманиста повествовал о мучительных поисках смысла под завалами обрушившегося времени. В его «Исчезнувшем мире», повестях «Пустые небеса», «Диабет», в деревенских очерках, в пронзительном повествовании о восстании в Варшавском гетто при всей несхожести жанров прочитывается общая всем его произведениям мысль о жестокости, все более и более заполняющей пространство нашей жизни и зачастую переходящей в зловещий абсурд. Вздох лирического героя «Исчезнувшего мира» — это не только светлая печаль о молодости, не только горестная усмешка над отравляющими жизнь гримасами как советской, так и нынешней действительности, но и отчаянная и дерзновенная попытка проникнуть в некую определяющую все сущее таинственную область, где скрыты ответы на мучившие его вопросы бытия. От многого знания, которым он обладал, – знания книжного, подчас изумлявшего меня, не последнего, мне кажется, книгочея этого мира; знания, которым он напитывался в поездках по России, по ее малым городам и отдаленным селам; и того главного знания, которое не дается книгами и странствиями, но которое Создатель по своей непонятной нам воле сообщает тому или иному человеку еще до его рождения, — в Мишиной чудесной улыбке с годами залегла глубокая печаль. Мне кажется, он все на свете понимал – и пытался сказать людям, что надо оставить глупую суету, в которую они превратили свою жизнь, и постараться жить по-другому: честнее, чище и добрее.

Он был счастлив в семейной жизни, счастлив в супружестве, счастлив в отцовстве, счастлив в дружбе, которую умел поддерживать неизменным доброжелательным участием в делах близких ему людей. Но вместе с тем, как и всякий истинный художник, он не мог не ощущать своего экзистенциального одиночества, не мог, мне кажется, не ощущать своей заброшенности в этот мир. Когда мы встречались или домами, или – в последний год – в каком-нибудь берлинском ресторанчике, я иногда ловил себя на мысли, что он здесь, и вместе с тем где-то в ином пространстве и в ином времени.

Сейчас он окончательно там скрылся.

Александр НЕЖНЫЙ.

Фото  «Берлин.Берега»

Редакция газеты «Московская правда» выражает искренние соболезнования родным и близким Михаила Румера.

Михаил Румер в редакции газеты «Московская правда», отдел промышленности и транспорта, май 1965 года.
Подписаться
Уведомить о
guest
0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии
0
Оставьте комментарий! Напишите, что думаете по поводу статьи.x