Александр Тихомиров — журналист, который «укусил собаку»

Гостем главного редактора «Московской правды» Шода МУЛАДЖАНОВА стала легенда советского и российского телевидения Александр ТИХОМИРОВ. Мэтры журналистики побеседовали о жизни, о СМИ и медиа, о недавно вышедшей в нашем издательстве книге мемуаров Александра Тихомирова «Человек укусил собаку», о том, почему она так называется, и многом другом.

Шод Муладжанов: Александр Николаевич, я бы хотел задать вопрос, который некоторое время назад адресовал человеку, тоже далекому от печатной журналистики, знаменитому кинооператору Игорю Клебанову. Как получилось, что вы, человек, в основной части своей жизни далекий от печатного слова и близкий к слову кинематографическому, телевизионному, решили написать книжку? Как это получилось?

Александр Тихомиров: Ну, нельзя сказать, что я очень далекий от печатного слова человек. Я рано понял и про меня поняли, что я могу что-то писать. Это было в детстве, когда я воспитывался в детском доме в Нижнем Тагиле, он называется Детский дом с особым режимом №1 для трудновоспитуемых детей и подростков из неблагополучных семей. Я принадлежал к такой категории детей. Помню, в 8-м классе нам прислали новую учительницу русского языка и литературы. Она только что окончила институт. И вот однажды учительница дала нам задание написать сочинение, предложив, среди стандартных, довольно необычную тему: «Как я представляю себе дальнейшую жизнь героев Гоголя «Ревизор» после немой сцены». Я всегда сидел на задней парте, спал в основном, а тут что-то проснулся и думаю — действительно, интересно. Представил себе, как Бобчинский и Добчинский среагируют, а как жена и дочка Городничего? Взял и написал. Через день нам вернули тетрадки с отметками. А мне отметку не поставили. Я очень удивился. В конце урока учительница сказала: «Все свободны, а ты можешь остаться». Я остался. Она мне и говорит: «Ты знаешь, у тебя есть данные для того, чтобы писать. Ну-ка, расскажи мне что-нибудь!» Я начал ей рассказывать свою историю. Это было в конце Великой Отечественной войны. Мы жили тогда в так называемом городке чекистов, в Свердловске. Это был городок с многоэтажными домами, замкнутыми в кольцо. Я играл возле подъезда. Я выкопал ямку около тополя (кстати, я там был недавно, и тополь до сих пор там растет), положил туда фантик от конфеты «Кара-Кум», сверху — стеклышко и расчистил его. И вдруг кто-то сказал: «Вон твой отец идет». К этому времени отец и мать уже не жили вместе. Я увидел своего отца — такой красавец, в кремовой рубашке, в хороших белых брюках, брезентовых туфлях. Я очень обрадовался и побежал к нему, но отец меня не заметил. Он улыбался, но, видимо, улыбался себе или своим предстоящим встречам. Он прошел мимо меня, и от него остался только запах одеколона. Он ушел, а я забрал стеклышко и фантик и пошел домой, залез в ящик с игрушками и там пролежал до позднего вечера. Мать и отчим долго искали меня.

Я рассказывал учительнице эту историю, а сам думал: наверное, она мне сейчас замечания какие-то будет делать, но она вдруг заплакала и погладила меня по руке. И сказала: «Напиши все, что ты мне рассказал». И я написал. Оказалось, что это рассказ. Этот рассказ опубликовали в газете «Тагильский рабочий». Потом были другие рассказы, а затем меня прикрепили к литературному объединению рабочих вагоностроительного завода. Туда приходили инженеры, рабочие, и я, 14-летний пацан, считался у них мастером настроения. В общем, я был склонен к писательству.

А в армии я служил старшим писарем секретного делопроизводства. Меня взяли, потому что я учился на заочном отделении факультета журналистики Уральского университета и писал разные заметочки в газеты. После армии я вернулся и поступил работать в Уральский политехнический институт в газету «ЗИК» — «За индустриальные кадры». Уральский политехнический институт, или УПИ, — это знаменитый институт! Многие видные партийные деятели его оканчивали, а еще Рыжков, «Уральские пельмени»… В общем, кузница кадров! Там я и работал, а затем перешел в «Молодежку», и в молодежной редакции я написал очерк про своего воспитателя в детском доме, Петра Лукича Хмеля. Очерк получился, и его отправили на конкурс Союза журналистов СССР, и он получил там 2-ю премию. 1-ю премию тогда получил знаменитый Анатолий Стреляный, а 2-ю премию дали мне, и 500 рублей денег. Это были приличные деньги по тем временам.

После этого меня стали приглашать в разные издания, а потом пригласили работать стажером в «Комсомольскую правду». Я был стажером в студенческом отделе у Инны Руденко. Знаменитое журналистское имя! Вторым стажером был будущий главный редактор «Известий» Николай Боднарук. Там было множество знаменитых журналистов: и Вася Песков, и братья Аграновские, про которых уже почему-то никто не вспоминает, а это великие журналисты были. Когда срок стажировки окончился, я остался без работы. Благодаря боевому товарищу моего тестя, работавшего кадровиком на телевидении, меня взяли на радиостанцию «Маяк». Начал я с коррес­пондента, потом стал старшим редактором, потом — обозревателем. Почему-то я стал научным обозревателем. Может быть, благодаря образности, которая мне была присуща от рождения, — я в полторы минуты мог уложить информацию о каких-то очень сложных открытиях, например рассказать о двойной перезарядке пи-мезонов. Это было непросто сделать, но у меня получалось.

Потом в моей жизни началась романтическая полоса. Освободилось место собкора на Сахалине. И я попросился туда. Я поехал на Сахалин заведующим корпунктом, и считаю, что годы, проведенные там, были самыми счастливыми в моей жизни, прошедшими в соприкосновении с морем, с природой, с замечательными людьми.

Вот об этом обо всем и о том, как работалось на телевидении, я и написал в моей книжке.

Ш. М.: Я думаю, что те, кто постарше, вспомнят, что именно вы делали на телевидении. Но для тех, кто помоложе, мы все-таки напомним, что речь идет и о «Прожекторе перестройки», о знаменитой программе «Семь дней» и о такой популярной в свое время программе «Вагон 03». Александр Николаевич был известен тем, что достаточно смело шел на сложные проекты, которые для телевидения были в новинку, и было не очень понятно, что из этого получится. Но в итоге эти рискованные шаги, как правило, оправдывались и приводили к тому, что на нашем советском телевидении появлялось нечто популярное и интересное. Обо всем этом в книге и говорится. Но потом случилось ведь то, что тогда с моими коллегами, журналистами, иногда случалось, и это происходило прежде всего с телевизионными журналистами. Александр Николаевич стал депутатом. Как это получилось? Как я вас себе представляю, вы человек не очень склонный к бюрократии или каким-то действиям, связанным с властью, с управлением. Вы все-таки творческий прежде всего человек.­

А. Т.: Я об этом вспоминаю, мягко говоря, с прискорбием, потому что я смотрю на очень многих сегодняшних политиков или на депутатов Государственной Думы, обладающих профессиями «актер», «художник», «спортсмен». Не наше это дело, я считаю! Единственный, по-моему, артист, удавшийся в политике, — это был Рейган. И то не у нас! Все это — ветер времени. Я ведь принимал участие в самых определяющих ярких событиях нашей жизни, нашей страны, нашей предыдущей страны — Советского Союза, нашей новой страны — Российской Федерации. И я сегодня просто жалею, что я, скажем, голосовал за Ельцина. Больше того, я был у него доверенным лицом на выборах, когда его выдвигали в президенты, когда он сам выдвигался в президенты России. У меня сейчас книжка есть, которую нам выдали тогда, — стенограммы материалов наших съездов народных депутатов. И, вспоминая эти события, я каждый раз думаю, как же я голосовал. Раскрываю и вижу: по всем вопросам — да. За развал Советского Союза — да. И не потому, что я полный дурак, а потому, что так обстоятельства тогда складывались и у меня было ощущение, что дальше так быть не может и что так будет лучше.

Ш. М.: Сейчас очень многие черпают новости и какие-то мнения из интернета. В нынешней ситуации вам ближе телевидение или интернет?

А. Т.: Я раньше принимал участие в «Фейсбуке» (принадлежит компании Meta, признанной в марте экстремистской и запрещенной в России. — Прим. ред.). Более того, очень многие очерки, которые вошли в эту книжку, я сначала публиковал там для моих друзей.

Раньше как было? Чтобы получить отклик, надо было напечатать материал в газете, потом эти отклики кто-то напишет, отправит их по почте, потом жди, когда они придут. А здесь я выложил очерк — и через 15 минут начинаю от друзей получать отклики. Ну, хорошо, если я их получаю от друзей, которые что-то понимают, сочувствуют или не сочувствуют, поправляют меня и так далее. Но теперь же в социальных сетях появилась возможность высказывать собственное мнение миллионам и миллиардам людей. И есть люди снобистски заносчивые, которые ничего нового не привносят, но при этом занимают критиканствующую позицию. Хорошо, что в «Фейсбуке» была возможность отсекать таких, поэтому я набрал 300 — 400 людей, с которыми у меня какие-то общие взгляды, и с ними в основном общался.

Ш. М.: Но все-таки новости, мнения разные и так далее вы откуда черпаете? Телевидение смотрите? По форме, по мастерству, по сугубо профессиональному взгляду как сравнимо нынешнее российское телевидение с тем, в котором вам приходилось серьезно работать?

А. Т.: Телевидение я, конечно, смотрю. Безусловно, на телевидении мастера есть, мастера разговорного жанра например. Но мне постоянно не хватает искренности у них. Я сейчас не могу ни одного человека найти, к которому бы я относился с доверием.

Есть таланты, очень совершенные люди с глубинными талантами работы на телевидении — это люди, которые как бы рождают доверие. И на самом деле они не могут притворяться, потому что притворство в той или иной степени телезрители обязательно уловят.

Ш. М.: В этом была сила, на мой взгляд, перестроечного телевидения — программ «Взгляд», «Прожектор перестройки». Может быть, вы и заблуждались, но заблуждались искренне…

А. Т.: Совершенно верно. Это очень хорошее определение, что мы искренне заблуждались. Да, искренность тогда была, и больше того, мы искали хороших людей и находили хороших людей, которые верили. Вот, например, я общаюсь иногда с Николаем Травкиным — знаменитым строителем, Героем Социалистического Труда. Он человек искренний, и более того, он настолько по-народному талантлив, что даже, когда мы были депутатами, мы его выступления обсуждали не один день, а когда ему слово давали, всегда ему аплодировали. Он не раз был героем наших программ. Я несколько передач о нем делал.

Ш. М.: Александр Николаевич, позвольте снова вернуться к вашей книге. У меня ощущение, что в эту книгу попала лишь часть того, что вы можете рассказать интересного. Даже то, что вы сейчас наговариваете, это уже может быть с заходом к следующей книжке. Продолжать будем?­

А. Т.: Я, конечно, хотел бы продолжить, потому что на самом деле это не самая великая часть из того, что я мог бы вспомнить.

Ш. М.: Безусловно, я догадываюсь о масштабе вашей биографии и ваших связей, ваших историй всяких. Я со своей стороны, как руководитель издательства, могу сказать, что мы готовы опубликовать вашу следующую книжку. Если у вас будет воля, желание, время, терпение, здоровье — все, что нужно для написания книги, то я надеюсь, что мы через какое-то время, во-первых, издадим вторую часть (не последнюю, а вторую: может быть, и третья будет). А во-вторых, вернемся к нашему разговору в студии «Московской правды» для того, чтобы получить не только читательский интерес к вашей книжке, но, может быть, какую-то обратную связь. Возможно, у людей, которые знают и ценят вашу работу, ваше творчество, возникнут вопросы или пожелания. Мы с вами люди публичные, всю жизнь работаем на людях, и людям видно, чем мы занимаемся. Может быть, у них возникнет интерес к каким-то определенным вехам, этапам вашей биографии, вашей работы. И, может быть, в следующей книге надо будет опираться не только на ваши творческие желания, но и на пожелания людей. Я думаю, с вами можно много часов записывать разговор о том, с кем и как вы общались. Большущая передача может быть про ваши отношения с Ельциным, которые были в разное время совершенно разными, насколько мне известно. Я могу тут упомянуть две-три фамилии людей, с которыми у вас наверняка были коллизии. Михаил Никифорович Полторанин, например, может быть один из них.

А. Т.: Да, конечно. Полторанин один из них. Мы, кстати, недалеко живем друг от друга на даче.

Ш. М.: Вы же, наверное, знаете, что его политическая карьера началась в «Московской правде». С того, что он стал главным редактором, до этого он был просто журналистом. Придя в «Московскую правду», он стал тем, кем стал. И это был старт.

А. Т.: Конечно, и про него, и про очень многих журналистов…

Ш. М.: Я думаю, было бы очень любопытно услышать от вас, что происходило в телевизионной верхушке в рубежные моменты: 1989 год, когда, собственно, началась каша. 1992, 1993 годы, когда разыгрывались всякие серьезные перипетии. Вот такие вещи, мне кажется, от участника события всегда интереснее слышать, чем просто от историков — тех, кто пересказывает чужие воспоминания. Давайте сделаем следующую книжку про это?

А. Т.: Как Лев Николаевич Толстой в конце каждого письма писал: «Е. б. ж.» — если будем живы.

Ш. М.: Александр Николаевич,­ журналисты знают, что формулу «Человек укусил собаку» применяют, когда начинающим журналистам объясняют, что заметка должна быть интересной, нетривиальной, в ней что-то должно быть такое, почему читателю захочется эту заметку прочесть. Как вы объясните это название применительно к вашей книге?

А. Т.: Это, по-моему, чеховское выражение. Когда собака укусила человека — естественный процесс. Но вот когда человек укусил собаку — это достойно внимания. Нас так учили в программе «Время»: в информации должны появляться неожиданные, яркие материалы, привлекающие внимание зрителей, похожие на то, что человек укусил собаку, а не собака укусила человека.

Ш. М.: А применительно к книжке?­

А. Т.: Может быть, это самона­деянно слишком и хвастливо, но я хотел сказать, что я все-таки в этой жизни укусил собаку, которая называлась судьба.

 

Полную видеозапись беседы смотрите на наших каналах на Rutube и на YouTube.