28 апреля 1925 года в московском кинотеатре «Колизей» прошла премьера первого фильма Сергея Эйзенштейна «Стачка», вызвавшая широкий резонанс в среде кинематографической общественности и СМИ.
Как вспоминал директор 1-й фабрики Госкино, кинорежиссер Борис Михин, без участия и помощи которого создание этого фильма вряд ли было бы возможно, выход «Стачки» был воспринят как крупное для нашего кинопроизводства событие:
«Она получила высокую оценку нашей общественности. Пресса в центре и на периферии поместила положительные отзывы. «Правда» назвала фильм «первым революционным произведением нашего экрана». Время показало, что все эти оценки были вполне заслужены».
Ко времени начала работы над фильмом, в апреле 1924 года, на счету у 26-летнего Сергея Эйзенштейна был лишь один короткий кинофрагмент «Похищение дневника Глумова», снятый для поставленного им спектакля по пьесе Александра Островского «На всякого мудреца довольно простоты». Как признавался Борис Михин в своих воспоминаниях «Первое знакомство», вначале ему пришлось много повозиться с новым режиссером:
«Он не имел ни малейшего понятия о кино, как и все пришедшие с ним. С первых же дней совместной работы стало ясно, что Эйзенштейн человек огромной культуры и эрудиции. Он казался заряженным огромной творческой энергией. Мне нравились его энтузиазм и дерзание. Я начал знакомить его со спецификой кино и стал постепенно вводить его в коллектив, в курс творческой и административной обстановки на студии. Необходимо было подобрать Эйзенштейну творческих помощников из числа кинематографических специалистов. В первую очередь нужно было решить вопрос о подходящем операторе, близком по духу Эйзенштейну. Это должен был быть человек молодой, но опытный, мастер своего дала. Оператор Эдуард Тиссэ, казалось мне, удовлетворял всем этим условиям. Как показала их дальнейшая многолетняя совместная работа, они подошли друг к другу».
Сценарий был написан Эйзенштейном совместно с Григорием Александровым, Ильей Кравчуновским и Валерианом Плетневым. Полная версия сценария занимала десять страниц, четыре из которых были прологом. Текст был разделен на 235 пунктов, каждый из которых соответствовал одному кинокадру. В центре сюжета будущего фильма был один из крупнейших заводов дореволюционной России, один из рабочих которого несправедливо обвинялся администрацией в краже инструментов. Не выдержав ложных обвинений, он совершает самоубийство. Всё это приводит к организации масштабной стачки. Главными принципами сценария были отказ от фабулы и невыделение главного героя. Сергей Эйзенштейн в то время был убежден в том, что выдвижение личности героя, как и сама сущность «интриги-фабулы», являлось продуктом индивидуалистического мировоззрения, несовместимого с классовым подходом в кино.
Съемки проходили возле московского Симонова монастыря и на Коломенском паровозостроительном заводе, а в Серебряном бору снимали сцены сходок.
По словам самого Сергея Эйзенштейна, два первые эпизода (не вошедшие в «Стачку») служили двумя первыми его съемочными пробами как претендующего на работу кинорежиссера:
«Обе я вчистую… провалил. Дали еще одну – последнюю, третью пробу. Это сцена с бочками. «Переэкзаменовку» я выдержал и был причислен к режиссерскому лику. Через год только, а то и больше, я узнал секрет моего спасения. Это была скромная бумажка, но большой ответственности бумага. Это была подписка тогдашнего директора фабрики Бориса Михина и небезызвестного оператора Эдуарда Тиссэ в том, что они, разглядев в моих провалах элементы возможного положительного будущего, берут на себя ответственность и ручаются за то, что картина у меня получится, и мне целесообразно работать в кино».
Как рассказывал сам Борис Михин, окончательно удалось отстоять Эйзенштейна, Александрова и других пришедших с ними работников лишь на основе специального решения правления Госкино: «В соответствии с этим решением на меня были возложены обязанности консультанта при Эйзенштейне. Мне вменялось лично присутствовать на каждой съемке картины «Стачка». Я долго отказывался, ссылаясь на занятость по должности директора фабрики. Все же, в конце концов, пришлось пойти и на это условие».
Особое внимание Эйзенштейн уделял массовым сценам, в которых главным действующим лицом являлся народ, и в них он стремился задействовать как можно большее количество людей, из-за чего зачастую возникали жаркие споры с дирекцией фильма.
«Особенно разгорелись страсти вокруг эпизода, в котором полиция и пожарники разгоняют рабочую демонстрацию, обливая ее участников водой из брандспойтов. Эйзенштейн считал этот эпизод одним из важнейших аттракционов в картине и требовал участия в массовке больше тысячи человек. Тщетно пытался я ему доказать, что такое количество людей не вызывается реальной необходимостью и что нельзя будет их рационально использовать. Эйзенштейн не соглашался. Я предлагал снимать пятьсот человек, я доказывал, ссылаясь, в частности, на то, что и по смете нет денег на оплату большего количества людей. Эйзенштейн продолжал настаивать на своем, и мы поссорились. Это было худшее, что могло произойти перед ответственной съемкой. Не желая портить Эйзенштейну творческого настроения, я пошел на хитрость и сказал ему, что хотя и считаю требование тысячи человек завышенным, но иду на это, а сам дал распоряжение привлечь к съемке только пятьсот человек. Я оказался прав. Сложная съемка затянулась, поливание водой породило много трудностей, и, для того чтобы справиться с массовкой в пятьсот человек, потребовались усилия всей фабрики», – позже вспоминал Борис Михин.
Не менее требовательным был молодой режиссер и к отдельным деталям, которые, по его замыслу, должны были иметь важное метафорическое значение.
«Съемка шла на натуре, где-то у Симонова монастыря. Снималась сцена, в которой с завода вывозят на тачке директора. Эйзенштейн решил применить в сцене метафору, уподобив директора жабе, и потребовал от съемочного коллектива, не теряя времени, поймать живую жабу. Съемки остановились, все бросились к расположенному около монастыря заброшенному пруду. Больше всех досталось реквизитору Романовой: ей пришлось лезть в холодную грязную воду (дело было в октябре) и чуть ли не по пояс в воде искать лягушек. Все найденные и пойманные лягушки режиссером браковались, ни одна его не удовлетворяла — то они были малы по размеру, то не подходили по своему внешнему виду. Люди со всех сторон несли пойманных жаб, но режиссер всех их неумолимо браковал. Результат осмотра неизменно заканчивался короткими репликами Сергея Михайловича: «Не годится! Мала, поймайте другую!» Время шло, Эйзенштейн нервничал. Кто-то бросился на Арбат в зоологический магазин, поехали и в зоологический сад, но ничего подходящего не нашли и вернулись обратно с пустыми руками.
Повезло реквизитору Романовой — она после долгих мучений и поисков, стоя по колено в болотной воде, нашла наконец подходящую жабу. Но уже было поздно, нужный для съемки свет ушел, и рабочий день пришлось закончить. Жаба была уже не нужна, и ее снова бросили в воду», – рассказывается в статье «Первое знакомство» из книги «Эйзенштейн в воспоминаниях современников».
Сначала такая требовательность раздражала участников съемки, но потом самым проницательным из них стало совершенно очевидно, что Эйзенштейн удивительно своеобразно, точно и конкретно видит сцену и стремится к тому, чтобы ее реализация полностью сохранила все задуманное. По словам Бориса Михина, он рос от эпизода к эпизоду, от сцены к сцене, становился опытнее и все требовательнее к себе и другим.
Вскоре после московской премьеры «Стачка» получила и международное признание: на проходившей в 1925 году в Париже Международной выставке декоративных искусств Сергей Эйзенштейн был удостоен Серебряной медали.
Сергей Ишков.
Фото kino-teatr.ru и ru.wikipedia.org
