21 апреля 1975 года состоялась премьера фильма Андрея Тарковского «Зеркало».
«Мне часто снится дом моего детства», – так начинал свою исповедь герой «Зеркала».
«Можно ли считать биографическим ваш фильм «Зеркало»?» – спрашивали Тарковского во время встречи со зрителями в 1981 году. На что он отвечал: «Да, фильм во многом биографический. В нем нет ни одного выдуманного эпизода».
Марина Тарковская вспоминала, как в 1972 году спросила брата о его новой работе. «Хочу сделать фильм о нашей сумасшедшей семье», – ответил он и усмехнулся.
«Слово «сумасшедший» никак не вязалось с нашими родителями, эпитет показался мне незаслуженно обидным, – писала Марина Тарковская. – Только позже, посмотрев фильм «Зеркало», я поняла смысл сказанного и нашла оправдание горькой усмешке брата.
Эпиграф к фильму: «Я могу говорить». Для меня он значит, что наконец Андрей освободился от табу, которому мы с ним, добровольно и не сговариваясь, следовали многие годы – никогда не говорить о том, что пережили в детстве. Мы были детьми с обычными детскими занятиями, радостями, играми, но мы были отмечены горькой печатью – нас оставил отец, горячо нами любимый.
Он был самым желанным, самым красивым, самым родным. От него знакомо пахло кожаным пальто, трубочным табаком, хорошим одеколоном. Мы всегда ждали его прихода с нетерпением, он обязательно приходил к нам в наши дни рождения. Какие прекрасные подарки он нам делал! Это были самые скромные вещи – отец не был богат,- но они были отмечены его необыкновенным даром превращать в чудо все, к чему бы он ни прикасался.
Как высокоторжественно называла его мама: «Арсений!» Сколько преклонения звучало в по многу раз повторяемой бабушкой истории: «А вот Арсений в тридцать четвертом году мне сказал…»
И вот он ушел от нас, живет в другой семье, а не с нами. Мы, дети, не могли тогда знать, как сложны бывают отношения взрослых, сколько нужно любви, терпения и самоотречения, чтобы сохранить семью».
Название фильма «Зеркало» менялось трижды. Первоначально он назывался «Исповедь». Затем «Белый, белый день». И только потом появилось «Зеркало».
Авторская заявка Андрея Тарковского и драматурга Александра Мишарина на будущий фильм была представлена киностудии «Мосфильм» в декабре 1967 года. К своей премьере картина шла долгих восемь лет.
«Замысел будущего фильма сложен, – говорилось в заявке на фильм, который на тот момент именовался «Исповедь». – По своей конструкции, по методу разработки и постановки картина не будет похожа на обычные фильмы. Будущий фильм будет о матери, любой матери, способной заинтересовать авторов. Как и все матери, она наверняка прожила большую, интересную жизнь. Это должна быть обыкновенная история жизни с ее надеждами, верой, горем, радостями. Мы убеждены, что если мы имеем дело с человеком, честно прожившим свою жизнь, фильм такого рода не может быть неинтересным. <…> Фильм «Исповедь» <…> должен ответить для нас и для нашего зрителя на очень важные вопросы – прошло время, определенное поколение людей прожило первую половину нашего века, чем они были живы, куда была направлена их энергия, что они сделали, что мы должны взять от них помимо любви к ним, как к людям, которые родили нас и воспитали? Как они отвечают на вопросы нашего поколения?»
Заявка была странная. Не было никакого четкого сценария, который цензорам можно было бы довести до идеальной идеологической стерильности, а затем наказать режиссеру ни на йоту от него не отступать. Съемки предлагалось начать по принципиально незавершенному сценарию, когда каждый очередной этап работы мог непредсказуемо сдвинуть замысел в то или иное неожиданное русло и таким образом конечный результат творчества абсолютно невозможно было «увидеть», «просчитать» или хотя бы интуитивно угадать заранее.
И все же заявку приняли. Кинокомитет разрешил киностудии заключить договор на написание литературного сценария, который был готов к 19 апреля 1968 года. Состоялось обсуждение. Авторам было предложено сценарий доработать. Новое его обсуждение состоялось 18 ноября 1968 года, после известных событий в Чехословакии. Авторы «Белого дня» (второе название фильма) получили на сей раз то, что на кинематографическом жаргоне попросту называли «похоронкой».
Вот некоторые замечания из заключения по сценарию:
«Один из существенных недостатков сценария <…> заключается в изоляции самой истории матери от примет времени. Повествование ведется как бы вне атмосферы жизни страны тех лет, о которых идет речь. <…> Сценарно-редакционная коллегия с сожалением вынуждена констатировать, что авторы не поработали над сценарием в плане рекомендаций, изложенных в заключении Художественного совета, и представленный авторами вариант сценария несет груз тех же несовершенств, что и обсужденный ранее».
Сценарий «Белого дня» на четыре года был убран в ящик письменного стола. Возможно, он и остался бы там навсегда, если бы в кресле председателя обновленного Госкино СССР не оказался Филипп Ермаш, который неожиданно обнаружил весьма либеральные настроения. Элему Климову было позволено запустить уже дважды к тому времени зарезанный сценарий будущей «Агонии», Шукшину дали «добро» на «Калину красную», у Ларисы Шепитько забрезжило «Восхождение»… Милостью нового министра не был обделен и Андрей Тарковский. В своем «Мартирологе» он писал:
«Разговор о «Белом дне» состоялся у Ермаша в его новом кабинете. <…> Я объяснил мое представление о будущем фильме. Разговор зашел о «связи действующих лиц с жизнью народа». Все хотели, чтобы я сделал для своей страны что-то новое, важное. Они ждут от меня фильм о научно-техническом прогрессе. На это я возразил, что не имею никакого отношения к этой тематике, что меня волнуют человеческие проблемы.
Беседа закончилась тем, что от меня потребовали изложить замысел, который они, конечно, не поняли, подробно в письменном виде (что я, между прочим, уже сделал). Но они, так или иначе, не в состоянии прочитать что-то другое, кроме ведомости о зарплате два раза в месяц. С трудом удалось выбить у них согласие на режиссерскую разработку после того, как они ознакомятся с моими предложениями, которые я им уже выслал. Но при условии, что они им понравятся».
18 октября 1972 года прошло новое обсуждение литературного сценария. Несмотря на то, что Тарковского упрекнули в чрезмерной усложненности, сценарий одобрили и отправили в Госкино. Там заключили: «Сценарий проигрывает в главном – он не передает подъем духа народа в годы Великой Отечественной войны, героический труд в предвоенные годы. Без этого фильм <…> неизбежно будет посвящен трудностям бытия, а не отражением трудного, но героического времени» и все же, «учитывая настоятельную просьбу киностудии «Мосфильм» и режиссера А. Тарковского», в виде исключения разрешили запустить сценарий «Белого дня» в режиссерскую разработку.
И вновь в сценарий вынужденно вносятся изменения и поправки. Андрей Арсеньевич понимает, что если он не внесет в него коррективы, то дело тем и закончится. Сняты акценты со сцен, «усугубляющих тему одиночества и неустроенности», в эпизоде «В типографии» устранена «атмосфера тяжести», а в новый эпизод «Куликовская битва» «введены мотивы, подчеркивающие ее содержание – те традиции освободительной борьбы с иноземными захватчиками, которые оживали в дни Великой Отечественной войны». В сценарии появился и еще один новый эпизод – «Испанцы», который «не только внес в сценарий атмосферу крупных политических событий предвоенного времени, расширил его исторический кругозор, но и поэтически выразил мысль о том, что наша страна для многих людей, вынужденных из-за политических преследований покинуть отчий край, стала подлинной родиной».
В апреле 1973 года Андрей Тарковский закончил работу над режиссерским сценарием. В начале июля 1973 года Филипп Ермаш разрешает «Мосфильму» приступить к производству фильма, а 18 июля Тарковский уже показывает худсовету актерские пробы. По поводу главной героини он говорит: «Представлены следующие актрисы: Терехова, Чурсина, Влади, Малеванная. Терехова – острая в рисунке, в беседе с Солоницыным. Чурсина – нераскрытая актриса, но внутренне очень приближена к роли, хотя внешне спокойнее Тереховой. Влади – женственна, мягка, с российской внешностью. Снимать же надо, мне кажется, Терехову».
Маргарита Терехова вспоминала: «Для пробы к «Зеркалу» Тарковский вызвал меня на «Мосфильм». Я помчалась. Помню, бегу через небольшой садик, волосы на ветру развеваются, платье трепещет. Слегка опаздываю, но это потому, что я еще и в театре работала. <…> Я тогда и не знала, что меня приглашают пробоваться на главную роль в фильме. Потом узнала, что на роль матери в «Зеркале» пробовалась Марина Влади, она сама об этом попросила. <…> Мои пробы к фильму в основном состояли из свободных, непринужденных разговоров. Я не пыталась никого специально играть, была собой, такой, какая я есть, и, вероятно, такой я и нужна была Андрею. Я играла его корни, самое главное, самое важное в его жизни.
У меня в фильме было две роли: матери героя и его жены Натальи.
Мать Тарковского, Мария Ивановна Вишнякова, присутствовала на съемках, отец тоже, и я спрашивала их обо всем, даже о глубоко личном. Например, подхожу к матери Андрея, сидящей на стуле в своем пончо, задаю ей вопрос: «Мария Ивановна, Арсений Александрович говорит, что хотел к Вам вернуться?..» (Этот разговор происходил в 1974 году, а отец от них ушел в 1937-м). Мария Ивановна пожимает худенькими плечами: «В первый раз об этом слышу». Я – к Арсению Александровичу за объяснениями… Он: «Ну, у нее такой характер!»
Да, про этот характер мне и Марина, сестра Андрея, рассказывала. Во время войны дети Марии Ивановны, голодные, откуда-то притащили огурцы. Так она эти огурцы выбросила немедленно. Дала детям урок: «Не берите чужого!»
Она читала им прекрасные книги, до конца жизни устраивала своеобразные литературные вечера, читая вслух внукам. Мария Ивановна никогда не мешала Андрею и Марине общаться с отцом, кто бы ни был с ним рядом.
Вот такой был характер у матери Андрея Тарковского. Андрей объединил в картине все вместе: рассказ о матери и об отце, о себе, о времени и о памяти».
Худсовет принял решение: выбор актрисы на главную роль предоставить режиссеру, и Тарковский выбрал Терехову. В августе 1973 года начались съемки, а прямо перед Новым годом Андрею Арсеньевичу нужно было показать отснятый материал (к этому моменту была снята половина фильма) руководству и худсовету объединения студии. Просмотр и обсуждение прошли благополучно, все хвалили, некоторые при показе материала даже прослезились, Тарковскому позволили снимать дальше.
Однако, как и предполагалось с самого начала, русло будущего фильма по ходу работы все заметнее отклонялось от начальных берегов.
Картина получила новое название – «Зеркало». Отчасти это объяснялось тем, что «за последнее время на экраны было выпущено и находилось в производстве большое количество фильмов, в названии которых присутствовало слово «Белый»: «Белое солнце пустыни», «Белый, белый аист», «Белый пароход» и др.»
И вот «Зеркало»-то и не получалось. Тарковский признавался: «Когда же, наконец, сценарий сложился <…>, то стало ясно, что в кинематографическом смысле его концепция весьма расплывчата. Этого незамысловатого фильма-воспоминания, исполненного элегической тоски и грусти, мне делать не хотелось. Я почувствовал, что для будущего фильма в этом сценарии чего-то недостает – чего-то весьма и весьма существенного. Таким образом, уже тогда, когда сценарий стал впервые предметом обсуждения, душа будущего фильма на самом деле еще не оформилась. Меня преследовала осознаваемая мною необходимость искать ту уникальную идею, которая бы его подняла над простым лирическим воспоминанием».
Это давящее ощущение невоплощенности меняющегося замысла не исчезло у него даже на финишном отрезке многолетней работы: «Когда нам оставалось доснять всего 400 метров (13 минут) для того, чтобы завершить работу, фильма, по существу, еще не было».
Когда все было снято до последнего метра и приступили к монтажу, фильм не монтировался. Соавтор сценария, кинодраматург Александр Мишарин вспоминал: «Положение у нас было сложное, даже трагическое, потому что все было снято, просрочены все сроки, группа не получала премии, а картина не складывалась. Но вот Андрей придумал такую вещь (он был педант) – как в школе делается касса для букв, он сделал тканевую кассу с кармашками и разложил по кармашкам карточки: 32 названия эпизодов <…> Мы занимались пасьянсом, раскладывая и перекладывая эти карточки, и каждый раз два-три эпизода оказывались лишними. Естественная последовательность не складывалась, образная цепочка каждый раз выкидывала несколько эпизодов, одно не вытекало из другого, не соединялось с другим… Путь не находился».
Начинало закрадываться сомнение, что вообще «фильм снят немонтажно», что означало: в ходе работы была допущена какая-то непоправимая ошибка! И лишь когда отчаявшиеся авторы испробовали еще один вариант – вынесли из глубины повествования документальный эпизод, где подросток, которого врач лечит от заикания, произносит фразу «Я могу говорить», и поставили ее в качестве своеобразного эпиграфа к фильму, – все вдруг неожиданно встало на свои места. Отснятый материал стал фильмом.
То, что сначала называлось «Исповедью», а в конце концов стало «Зеркалом», по сути отличалось друг от друга как небо и земля. В данном случае – как земля и небо. Фильм задумывался без особых отвлечений в философские выси, как достаточно земное, конкретное автобиографическое повествование. Мать и сын отправлялись в деревню, к старенькому дому, что в годы войны стал им спасительным приютом. Отправлялись не во снах. Воочию. Но дом был уже совсем не тот, что помнился долгие годы. К тому же оказывалось, что он по-разному вошел в память матери и ее маленького сына. Андрей Тарковский, который сам же все это придумал и записал, в итоге пошел на резкое осложнение задачи, круто поменял русло всей работы: «Прежние мотивы окольцовывались новыми, громоздились друг на друга. С лесной околицы авторская мысль теперь устремлялась в космическую даль».
17 апреля 1974 года был новый показ отснятого материала в полном объеме. Все прошло хорошо, Тарковскому разрешили работать дальше. Однако итоговое заключение по просмотренному черновому материалу оказалось жестким и нелицеприятным: «Многие требования <…> остались нереализованными. По-прежнему все еще нуждаются в прояснении и авторская мысль, и конструкция картины в целом, и ряд отдельных эпизодов. <…> Война в картине показана однобоко <…> Фильму все еще не хватает широкого дыхания времени. Духовный мир героини недостаточно сопряжен с большой жизнью страны».
17 июня 1974 года Тарковский сообщил начальству, что все рекомендованные поправки выполнены и запросил разрешение на монтаж негатива. 12 июля состоялось обсуждение подправленного варианта фильма в генеральной дирекции «Мосфильма» с участием представителей Госкино. В режиссерском дневнике есть такая запись: «13 апреля. <…> Был скандал, когда мы показали материал Ермашу, поскольку он вообще ничего не понял».
Запись от 29 июля сообщает: «Снова начинается спектакль со сдачей фильма. В четверг Ермаш не дал разрешения на выпуск фильма: все в нем ему якобы непонятно. «Не могли бы вы сделать немного пояснее?» Некоторые сцены ему вообще не понравились: «Вырежьте их просто-напросто! Зачем они вообще нужны?» и так далее, и тому подобное. Это была чрезвычайно противная сцена. Как будто Ермаш хотел сыграть плохо заученную роль или исключительно неловко продемонстрировать свою «верность принципам». Как всегда он производил невероятно смехотворное впечатление — то ли деспота, то ли сверхограниченного человека. В роли Председателя Госкино он являет собой, конечно, весьма убогую фигуру».
Приведу одно лишь высказывание Филиппа Ермаша в ходе обсуждения картины: «…В картине очень много мест, где непонятно, не сразу понятно, что это сон (валится штукатурка), ребусов очень много, но какие-то вещи, проясняющие социальный, общественный смысл фильма, обязательны.
<…> И там, где поют Баха (в сцене отца с детьми), это сделано неудачно. Исходя из того, что вся музыка в фильме исходит из религиозной музыки Баха, то это придает картине в целом мистический характер, не по-советски звучит».
После обсуждения Андрей Тарковский получил из кинокомитета официальное заключение, в котором значилось десять пунктов, но достаточно было выполнить хотя бы пару замечаний, чтобы полностью разрушить картину: «Метафора с женщиной, висящей в воздухе, неубедительна, от нее следует отказаться. <…> В сцене типографии желательно избежать ненужного нагнетания атмосферы с помощью недомолвок и намеков в репликах о характере издания. <…> Закадровый текст, который ведется от первого лица, слишком пессимистичен. Создается неверное впечатление, что художник, от лица которого ведется повествование, зря прожил жизнь, так и не сумев сказать своего слова в искусстве. Это впечатление необходимо снять путем внесения в текст нескольких новых реплик. <…> Весь фильм необходимо освободить от мистики».
К началу августа 1974 года окончательно стало ясно, что очередного тяжелейшего конфликта с киноруководством Тарковскому не избежать. А осенью его окончательно загнали в угол. Записи этого периода в дневнике режиссера – крик боли и отчаяния. Но изувечить картину в угоду требованиям Госкино он не мог.
К концу 1974 года во всей этой драматичной и безнадежно затянувшейся истории фильма вроде бы наметился просвет. Со скрипом – сначала на «Мосфильме», а потом и в Госкино был подписан акт о приемке картины. А потом было еще одно обсуждение – на этот раз на совместном заседании коллегии Госкино СССР и секретариата Союза кинематографистов СССР.
Б. Павленок, заместитель Ермаша, рапортовал родному Центральному Комитету: «Все выступавшие отмечали творческую неудачу, постигшую режиссера А. Тарковского при постановке фильма «Зеркало». Сценарий картины позволял надеяться на появление поэтического и патриотического фильма о детстве и юности героя, совпавших с годами Великой Отечественной войны, о становлении художника. Однако этот замысел оказался воплощенным лишь частично. В целом режиссер создал произведение крайне субъективное по мысли и настроению, вычурное по кинематографическому языку, во многом непонятное. Особо резкой критике подверглось пренебрежение режиссера к зрительской аудитории, что выразилось в усложненной символике, неясности мысли произведения, в отходе от лучших реалистических традиций советского кинематографа. (…) Учитывая, что фильм «Зеркало» относится к примеру чисто художественных неудач, Госкино СССР принял решение выпустить картину ограниченным тиражом».
21 апреля 1975 года премьера «Зеркала» все же состоялась. Правда, в узком кругу. На нее пригласили Дмитрия Шостаковича, Петра Капицу, Виктора Шкловского, Павла Нилина, Юрия Бондарева и Чингиза Айтматова. Все они положительно отозвались о фильме.
В начале января 1977 года Тарковский записал в своем дневнике: «Решил написать Шауро (партийный и государственный деятель, заведующий отделом культуры ЦК КПСС. – С. И.) Пришло время решать проблему «Зеркала».
1. Почему фильм, хотя и принят (2-я категория):
а) не идет в кинотеатрах;
б) почему он снят с проката и, несмотря на обещание начальства, не выпущен снова;
в) почему мне объясняют, что прокатчики будто бы не хотят брать фильм, хотя они, куда бы я ни приехал, просят меня помочь им достать хотя бы одну копию;
г) почему фильм не продан за границу, не взирая на потребность СССР в валюте и большое число предложений на закупку, поступающих в «Совэкспортфильм». Здесь нагромождаются даже искусственные препятствия: вздувают цену до фантастических размеров.
2. Я хотел бы получить ответы на вопросы: разве «Зеркало» не патриотический, не высокоморальный фильм? Разве он негуманен или, упаси боже, даже антисоветский?
3. Я получил очень много писем, в которых зрители благодарят меня за «Зеркало» и выражали свое удивление, почему фильм не идет больше в кинотеатрах?
Почему «Зеркало» замалчивается? Почему он насильственно изгнан с экрана?.. Почему не печатаются критические статьи, способствующие объяснению «Зеркала». Ведь написано их было немало.
Я устал от подозрений, косых взглядов и оскорблений за моей спиной, инспирированных киноруководством. Я прошу ответа на эти вопросы и о реабилитации моего имени, имени как советского режиссера. <…> Если этого не произойдет, то я вправе буду предположить, советская культура, советское общество и его руководство считают меня ненужным или недопустимым в своих рядах. В таком случае я возьму на себя смелость восстановить свое доброе имя другими средствами».
Филипп Ермаш дважды обещал отправить фильм «Зеркало» на Каннский фестиваль, но так и не дал на это разрешение. Картина не попала и на конкурс Московского кинофестиваля. В то же время фильм был продан зарубежным прокатным компаниям, его показывали во Франции, Италии и других странах. В Италии «Зеркало» стало лучшим иностранным фильмом 1980 года.
«Успех «Зеркала» меня лишний раз убедил в правильности догадки, которую я связывал с проблемой важности личного эмоционального опыта при рассказе с экрана, – говорил Андрей Тарковский в одном из интервью. – Может быть, кино – самое личное искусство, самое интимное. Только интимная авторская правда в кино сложится для зрителя в убедительный аргумент при восприятии».
Картина Тарковского «Зеркало» признана величайшим фильмом «всех времен и народов».
Сергей Ишков.
Фото kino-teatr.ru и tarkovskiy.su
