«МОСКОВСКАЯ ПРАВДА»: ДЛЯ ЖИЗНИ И ВДОХНОВЕНИЯ

Газета – это отражение своей эпохи. Ее шрифт, ее заголовок, ее узнаваемый дизайн может служить маркером места и времени. Как Шерлок Холмс немыслим без Times, так и советское время невозможно себе представить без «Московской правды». Наша газета мелькает в фильмах «Покровские ворота», «Место встречи изменить нельзя», ее держит в своих руках Челентано во время репетиции в «Олимпийском».

А в этом году старая, сороколетней давности, газета «Московская правда» совершенно случайно помогла художнику завершить картину. Оказалась, так сказать, в нужный момент под рукой. Подвернулась. И в результате в одной из московских художественных мастерских появился на свет коллаж под названием «Ремонт — это катастрофа», главной героиней которого стала «Московская правда».
Есть такой термин — закон парных случаев. Чаще всего с ним сталкиваются врачи. Если появляется один больной с редким диагнозом — что-то вроде один на сто миллионов — то вслед за ним тут же приходит и второй. Если в травмпункт поступил больной со сломанной левой рукой, значит, будет и второй. Объяснить этот закон пока не получается ни с помощью физики, ни с помощью математики, ни с помощью психологии. Однако он работает. Вот как объяснить, почему именно в год столетнего юбилея нашей газеты появилась картина, в которой «Московская правда» играет чуть ли не самую главную роль?
Закон парных случаев, не иначе!
Вот как рассказывает о рождении картины ее создатель художник Николай Тесенков:
— Весь этот натюрморт — из лесу. Честно говоря, я не собирался его ставить. У меня не было мыслей писать натюрморт про ремонт или, тем более, про газету «Московская правда». Просто я люблю природу и мне больно смотреть на всю ту гадость, которая творится в наших подмосковных лесах. Иногда мы с детьми — их у меня трое — делаем рейды в лес. Берем пакеты, собираем мусор и относим на помойку. Вот мы принесли из леса эти баночки, я их расставил и подумал, что в этом что-то есть. Принес баночки в мастерскую с мыслью, что напишу очередной натюрморт. В предмете, «обработанном» временем, есть своя прелесть.
Однако картина рисовалась с трудом. Эффектная рембрандтовская ржавчина вкупе с современными лакокрасочными логотипами очень подкупали. Но это было не то! Красная банка с надписью Cafe, зеленая банка, помятая бутылка из-под воды, бутылка зеленого стекла… Самая большая и очень ржавая банка украсилась выцарапанной надписью «…кра». Эти натурные «красивости» не приносили результата.
Во всем этом не было новизны, — жалуется Николай. — У нас это называется «невыраженность сюжета». Обычный натюрморт, чересчур красивенький, без изюминки. И тогда мой взгляд случайно упал на старую, пожелтевшую газету, которая в первую очередь привлекла меня своим цветом. Я начал рвать ее и клеить ее на фон. И тут понял: вот оно! Сюжет выяснился! Этого оказалось достаточно, я не стал больше ничего дописывать. Картина получилась, и трогать я ее больше не буду.
Само собой родилось название – «Ремонт — это катастрофа». Ни добавить ни убавить.
У каждой картины есть свое пространство и плоскость. И когда пишешь картину, или пишешь о картине, или просто смотришь на картину, то очень важно это пространство увидеть. Картина Николая – именно благодаря «Московской правде» – получилась многогранной и многослойной. Во-первых, это плоскость охваченной ремонтом стены, мазки серой, похожей на шпаклевку краски и наклеенной поверх газеты. Во-вторых, это те самые стоящие в ряд баночки. И хотя на одной из них написано Café, а на другой «…кра», их помятый, бэушный, ржавый вид делает их тоже атрибутами ремонта. Может быть, в самой большой банке разведен клейстер, в банку поменьше налит уайт-спирит или растворитель 646, в средней банке находится грунтовка или шпаклевка, а в зеленой бутылке приготовлен лак?
А непонятный прямоугольник густой бирюзовой краски с потеками поверх всех банок создает впечатление, что весь этот натюрморт лежал на полу в охваченной ремонтом комнате, и на него, как на удобную подставку, поставили емкость с краской. На любой другой картине такое пятно стало бы непростительной небрежностью и было бы безжалостно соскоблено. Но здесь этот след выводит изображение из плоскости холста, делает его трехмерным, вытаскивает в реальный мир, заставляет вообразить человека в шапочке из газеты (возможно, на нее тоже пошла «Московская правда»?), штаны у него перепачканы шпаклевкой, в одной руке мастерок, в другой банка с краской. И вот он ставит эту банку – куда? На холст? На пол? На оклеенную газетой стену? И весь этот натюрморт плывет перед глазами, поминутно меняясь, превращаясь то в стену, то в пол, то в полку, то еще во что-то.
Газеты как непременный атрибут ремонта — это наследие советских (и даже досоветских) времен. Качественной шпаклевки тогда не было. Стены домов, как правило, — косые, кривые, с трещинами. К тому же пористые: клейстер моментально впитывается и не держит обои. Кстати, сами обои — это огромная ценность. Их «выбрасывали» на прилавок изредка, ради них выстаивали огромные очереди, их покупали, даже когда ремонт не планировался, просто про запас. И что — клеить эту ценность на голые стены, покрытые грубой штукатуркой, которая отваливается кусками?! Да ни за что в жизни! И даже сейчас, когда прилавки заполнены всевозможными грунтовками и шпаклевками, газеты как основа под обои все еще не сдают позиций. Кто-то соблазняется ими из-за дешевизны, кто-то — из-за ностальгии. И потом еще вопрос, что требует большей ловкости и навыков: ровно зашпаклевать стену или оклеить ее слоем газет? Беглый просмотр сайтов про ремонт подтвердил: обращение со шпаклевкой, уверяют гуру ремонта, требует большего опыта и стараний. А газетами даже дилетант может легко замаскировать небольшие неровности стены.
— В детстве мы жили на Пушкинской, — вспоминает Николай. — Я хорошо помню квартиру на первом этаже нашего дома. Ее окна никогда не занавешивались, и мы с улицы могли видеть все, что делается внутри. А там был вечный ремонт — стены, оклеенные газетами, и лампочка Ильича под потолком. Когда я клеил газету на свою картину, эта комната из далекого детства стояла у меня перед глазами…
Кстати, газета, которая пошла на картину, достаточно старая, 1980 года. Ей уже почти сорок лет. Ее передовица посвящена строительству Лужников, и в ней можно увидеть несколько смутно знакомых с детства фамилий. А на обрывках, не вошедших в картину, можно найти и самого Леонида Ильича, сидящего на совещании за столом, серьезного и сосредоточенного.
Каким образом эти пожелтевшие от времени листы бумаги уцелели в маленькой студии на улице Солженицына? Трудно сказать… Вообще в студии у Николая можно найти много интересного. Например, чучело небольшой стерляди и даже голову крокодила! Сушеный лещ или ботинок, протертый до дыр, антикварные аптечные бутылочки или собачий и козлиный черепа — они фигурирует в картинах Николая, иногда повторяясь, но всякий раз по-разному, придавая натюрмортам тот или иной смысл. Взгляд художника превращает рыбу то в кормящую мать, то в философско-мистическую перворыбу — древний символ христианства и одновременно воплощение современного международного художественного фестиваля.
Любимый жанр Николая — это натюрморты. Они как бы размыты: такое впечатление, что смотришь сквозь залитое струями дождя стекло. Эта нечеткость, недосказанность дает простор воображению. И это нелегко дается их автору.
— У меня в основном картины так и получаются — через отчаяние, — говорит Николай. — Вот кажется, что ничего не выйдет, а потрачено столько времени и сил. И вот когда терять уже нечего, обратной дороги ведь не бывает, оказываешься на краю пропасти и сигаешь, будь что будет, — тут-то и получается самое интересное!
Видимо, эти отчаянные прыжки — как раз то самое, что отличает произведение искусства от поделки.
И мы гордимся тем, что наша газета стала его частью.

Яна МАЕВСКАЯ.
Фото автора.

Подписаться
Уведомить о
guest
0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии
0
Оставьте комментарий! Напишите, что думаете по поводу статьи.x
()
x