Смерть жизнеописателя

…Мое первое знакомство с творчеством Евгения Водолазкина состоялось несколько лет назад, когда я прочитала его книгу «Инструмент языка». Как филологу, мне были интересны воспоминания о Д.С.Лихачеве, о древнерусской литературе, о тех, кто, как М.М.Бахтин, изучал проблему хронотопа в художественной литературе.

Возникла мысль: да, не перевелись еще писатели, демонстрирующие нам образцы настоящей литературы. Прежде всего поразила русская словесность в исполнении автора: глубоко, точно и, в то же время, легко и понятно.

Следующим был «Лавр», роман в жанре житие, ныне утраченном. Этот необычный роман, приблизивший к современности русское средневековье, оказался настоящим открытием, а его автор  стал в 2013 году лауреатом национальной премии «Большая книга». Думаю, что именно с этого произведения Евгений Водолазкин начал сложное восхождение к высотам художественного осмысления темы времени, как реального, так и условного, авторского. Не случайно, что свою следующую книгу он называет «Совсем другое время»…

Если исходить из того, что преодоление времени есть конечная цель всякого искусства, то наиболее ярко эта тема раскрыта в новом романе Е.Водолазкина «Авиатор» (роман. Москва, Издательство ACT: Редакция Елены Шубной, 2016. – 410, [6] с. – (Новая русская классика).

…На передней стороне переплета – рисунок Михаила Шемякина, сделанный специально для этого издания. Две женщины – старая и молодая как бы слились воедино: один человек или два – трудно понять. И человек, стоящий за ними в глыбе льда, с крыльями за спиной – то ли человек, то ли ангел, и ребенок, снизу смотрящий на него – если не с восхищением, то с явным интересом. Только прочитав роман, можно понять, о чем это. Есть книги-экстраверты, которые увлекают читателя многообразием и хитросплетениями событий внешнего мира. «Авиатор» – книга-интроверт, описывает внутренний мир героя. При этом воспроизведение и описание самим героем окружающего мира настолько детально и скурпулезно, что куда там Марселю нашему Прусту! Главный герой романа Иннокентий попадает из прошлого (он – ровесник века) в 90-е годы 20-го столетия. Как он там оказался – главная интрига первой части повествования. Открыв глаза, Иннокентий видит стены больничной палаты и склонившегося над ним врача. О себе не помнит ничего. С этого момента герой начинает восстанавливать по крупицам свою память, ибо воспоминания – это и есть прошлое, без которого невозможно понять настоящее. Врач и медсестра делают все для того, чтобы их пациент вспомнил как можно больше подробностей своей жизни, даже самых незначительных. Оказывается, важно абсолютно все, даже рисунок на обоях в комнате, где засыпал в детстве. Но почему же врач уже несколько раз предлагает пациенту почитать литературу о замораживании умерших для их последующего воскрешения? Диалог, состоявшийся между ними, все объясняет: «Если я правильно понимаю, несмотря на все усилия науки, оживить при разморозке не удалось никого? – Удалось, – отвечает. – Кого же, интересно? Бабуина? Гейгер смотрит на меня сочувственно и как-то даже настороженно: – Вас».

Опуская блестящее описание дальнейшего восстановления памяти Иннокентия, перенесемся в его последующую жизнь вне больницы, где он живет с внучкой своей бывшей возлюбленной, умершей в преклонном возрасте, но Иннокентий, пропустивший почти 60 лет жизни, являет собой 30-летнего мужчину, и они с Анастасией-2 ждут ребенка…

Даже такой поворот сюжета не кажется пошлым в общей системе повествования. И вот уже рекламодатели звонят ставшему достопримечательностью Иннокентию и предлагают сняться в рекламе замороженных продуктов. Наше время!

Главное занятие Иннокентия – жизнеописание. Чувствуя, что силы уходят и, видимо, в процессе восстановления его организма после разморозки произошел какой-то сбой, он стремится запечатлеть как можно больше. «Что вы все пишете? – Описываю предметы, ощущения. Людей. Я теперь каждый день пишу, надеясь спасти их от забвения. – Мир Божий слишком велик, чтобы рассчитывать здесь на успех. – Знаете, если каждый опишет свою, пусть небольшую, частицу этого мира… Хотя почему, собственно, небольшую? Всегда ведь найдется тот, чей обзор достаточно широк. – Например? – Например, авиатор».

Этот разговор в самолете вынесен в эпиграф. Думаю, сделать взгляд читателя шире – это задача писателя. Сверхзадача – сделать его глубже. Вникнуть в детали, причины, корни происходящего – это старается сделать герой книги. И не для того только, чтобы самому вспомнить, но чтобы и другие не забыли. Жизнеописатель – так он характеризует себя сам. В прошлой жизни художник, он пытается нарисовать портрет своего заклятого врага Зарецкого – по доносу этого человека был отправлен в лагерь отец его любимой девушки, а затем и он сам. «Если бы ко мне в полной мере вернулось мое умение, я нарисовал бы Зарецкого. Портрет человека, скорбно склонившегося над колбасой. Нарисовал бы не насмешливо – а сочувственно. Если не с любовью, то, по крайней мере, с жалостью. Его ведь некому было пожалеть, и ни одной слезы не пролилось на его похоронах. Ни одной. Вообще говоря, мне кажется, что когда человека описываешь по-настоящему, не можешь его не любить. Он, даже самый плохой, становится твоим произведением, ты принимаешь его в себя и начинаешь чувствовать ответственность за него и его грехи – да, в каком-то смысле и за грехи. Ты пытаешься их понять и по возможности оправдать». Так же, когда Иннокентий встречается со своим бывшим лагерным надзирателем, он не чувствует в себе ненависти: время все стерло, осталась лишь брезгливая жалось к немощному старику, Такая вот встреча палача и жертвы: один не захотел покаяться, другому уже и не нужно было покаяние. Время, всемогущее время, в глубоких водах которого тонет и хорошее, и плохое, и счастье, и горе… А что же остается?

У Евгения Водолазкина есть ответ: остается жизнеописание, и только это важно. Даже в терпящем крушение самолете герой продолжает описывать происходящее: «Я сижу у окна в одном из последних рядов авиалайнера. Справа от меня пожилой немец с белой полоской на воротничке. Она, я знаю, обозначает его принадлежность к духовенству. Спрашивает с умеренным немецким акцентом: «Сколько нас здесь летит – человек триста? – Не меньше, – отвечаю. Путь его мысли понятен, но я не хочу ему следовать».

Почему герой должен погибнуть в самолете? Потому что авиатор. Как когда-то, маленьким ребенком, он протянул летчику, герою своей детской мечты, спички, чтобы тот смог закурить перед взлетом (а вдруг он не вернется, и это будет его последняя радость?)… И – не вернулся. Погиб. Но, перед тем, как упасть, его самолет был на высоте, откуда видно больше, чем тем, кто оставался на земле.

Финал романа остается открытым: мы не знаем, погибнут ли пассажиры, или пилот все-таки сможет посадить самолет на брюхо? Ведь уже на который круг заходит, и все не может выпустить шасси…

Кто читал внимательно, поймет, что как раз это – неважно. Важно то, как люди жили до этого. Момент смерти и рождения время соединяет, сливает в общую реку забвения, несущую  темные воды все дальше и дальше… И только жизнеописатель избежит сей участи, ибо он оставил другим людям свои воспоминания – жизнь, которую кто-то обязательно проживет еще раз.

Наталья ВАКУРОВА

0 0 голоса
Рейтинг статьи
Подписаться
Уведомить о
guest
0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии
0
Оставьте комментарий! Напишите, что думаете по поводу статьи.x
()
x