А РУКОПИСИ И ВПРАВДУ НЕ ГОРЯТ…

К 85-летию Андрея Вознесенского

Вот и Андрей Андреевич стал классиком. Устраивается его мемориальный кабинет, открывается культурный центр его имени, пишутся воспоминания. Хочу внести в празднование свой скромный вклад. И заранее прошу прощения за обилие подробностей из личной биографии, ибо и они как-то передают дух тех далеких дней.

В 1955 году автор этих строк был плохим студентом хорошего технического вуза, почетным деканом которого был сам товарищ Сталин. На лекциях по ТММ (теории механизмов и машин) и сопромату, бывших выше моего понимания, я читал художественную литературу, в изобилии обрушившуюся на поколение , чьи юные годы пришлись на 1950-годы. Кончался чудовищный книжный голод предыдущей эпохи, когда «на одну ночь» давали почитать чудом сохранившиеся «Двадцать лет спустя», «Лунный камень» или «Собаку Баскервилей». В книжных магазинах лежали толстенные конторские книги с надписью «Что следует издать?» Писали все – старые и малые, предложения были самые невероятные, вроде «Полное собрание Жюля Верна» или «Полное собрание Александра Дюма». И многие из дельных заявок осуществлялись. И мы упивались Стефаном Цвейгом, Эптоном Синклером, Готфридом Келлером (помню тоненькую книжечку Худиздата «Сказка о котике Шпигеле»), Декамероном, 1001 ночью, стихами Блока и Есенина. Аж дух захватывало!

Однажды товарищ, разделявший мои увлечения (и впоследствии как и я отчисленный) дал мне три тетрадных листочка, исписанных почерком, напоминавшим рассыпавшиеся горошины ( и чернила были, как нарочно… зеленые): «На, почитай, один чувак из Архитектурного написал».

Названия не было. Для себя я окрестил рукопись «Голубой поэмой» и впоследствии раз или два встречал упоминания о ней. В те далекие времена термин «голубой» не носил сегодняшнего пошло-гендерного оттенка. И небо над нами было голубое, и глаза любимых, и мечты. Неизвестный автор называл «голубыми» все глобальные явления мировой культуры. Поэма захватывала космичностью образов, размашистой манерой. Сегодня, из перспективы времени видно явное влияние молодого Маяковского, но мы знали тогда его лишь по поэме «Хорошо!»

Всю поэму я воспроизвести не могу. Вот ее фрагменты (кстати, она написана «лесенкой», опять же под Маяковского). Итак:

«Что – голубое? Бред сумасшедшего!/ Бросьте, это не навязчивая идея.

Хотите, если вам делать нечего /Походим по залам моего музея.

……………..

«Места достаточно» вся Вселенная./Я здесь не один – у меня есть гид – /Вечность-девушка. Вон она бегает /Где-то по ступенькам египетских пирамид.

……………………..

«Слышите – музыка. Сначала резко /Трубы кого-то протяжно зовут.

Потом незамеченный в крике оркестра /Упал один голубой звук.

И сразу другие вошли и упали /И нервно забились в клавиши сердца.

Знаете, кто сидит у рояля? /Это Сен-Санс в 5-м концерте.

Рояль говорит, задыхаясь вечностью, /Все заполняет своим голосом,

И где-то внутри от него мечутся /Забытых надежд голубые полосы».

В том же духе и далее.

«…это о вечности танцует балерина /Вся в голубом с картины Дега»

О «Венере» Джорджоне:

«Приходит и манит истомой голодной / Сквозь тучи веков слегка улыбаясь.

Я верю, где-то в пыли межзвездной /Она плывет – вся голубая».

«Вставая из мраморной пены /сплетаются ноги, тела, лица /в один поцелуй голубой Родена».

Далее Алоха Оэ, Парфенон, Микеланжело… И , наконец, Маяковский: «Идет красивый, 22-летний. /Он часто читает мне по секрету /»Во весь голос». Вступление третье /Самого голубого из всех поэтов».

Это единственная фальшивая нота в поэме. Маяковский – красный, как ни изгаляйся.

И заключение:

«В этом музее голубые шедевры, /А мы идем в голубые эпохи».

Шли годы. Но таинственная поэма не оставляла меня в покое. Я уже видел автографы поэта – буковки-горошины, знал, что он учился в Архитектурном (чувак из Архитектурного…) и был твердо уверен в имени автора. Лично встретиться с ним мне удалось в году 1966-м в знаменитом Доме культуры МГУ на Моховой в здании бывшей Татьянинской церкви. При его директоре Савелии Михайловиче Дворине («папе Савве») ДК был, как скажет позже Семен Фарада, «клочком свободной территории в центре Москвы», где функционировала студия «Наш дом» Марка Розовского, где до выхода на экран были показаны фильмы «Летят журавли» и «Иваново детство», а позже «Андрей Рублев». И проводились чудесные поэтические вечера. На вечер Андрея Вознесенского удалось попасть и мне. Он был в ударе. Читал «Уберите Ленина с денег», стихи из «Антимиров» и наконец – впервые – ошеломившую всех «Озу»(«Оза, Роза ли, стервоза – как скучны метаморфозы. В ящик рано или поздно…Жизнь была – а на фига?»). Наверное, это было не самое умное решение – приставать к нему в эти минуты. Но другой возможности не было. И, выбрав момент, я пробился к взмыленному поэту и робко спросил, не он ли написал «Голубую поэму»?

«Цвет не тот!» – отрезал он.

…В году 2006 или 2007 я, как корреспондент «Московской правды». договорился о встрече с поэтом в Доме кино на Васильевской. Два солидных, поседевших дяди, мы заказали кофе с коньяком, и я подал Андрею Андреевичу текст заветной поэмы. Он молча прочел его до конца и сказал задумчиво: «Нет, не мое».

Попрощавшись, я пошел к выходу, и вдруг услышал вполголоса сказанное вслед : «Это надо дать в раздел «Dubia» («Приписывается»).

Олег Торчинский.

Фото: Анастасия Федоренко.