Леонид Якубович: Хочу — значит могу!

31 июля одному из самых известных телеведущих России, Леониду Аркадьевичу Якубовичу, исполняется семьдесят семь лет. При этом список его увлечений впечатляет, но что еще более впечатляет — это то, что Леонид Аркадьевич часто увлекался чем-то для себя новым в уже солидном возрасте.

— Леонид Аркадьевич, если предположить, что вы вдруг сегодня увлеклись авиацией, то к чему должен быть готов новичок, допустим, за сорок?

— Во-первых, есть ограничения — возрастные и по здоровью. Надо сначала пройти медкомиссию. Во-вторых, в Подмосковье, да и не только, работает множество авиаклубов, где можно освоить азы самолетовождения или вертолетовождения, другое дело, что это недешевое удовольствие. Но если сильно захочется, то средства всегда найдутся. Начальная летная подготовка — приблизительно 40 часов. В этот норматив входят и практика, и теория, и вам дадут право самостоятельного управления летательным аппаратом вблизи учебного аэродрома. Дальше следует пройти штурманскую подготовку, на право полетов внутри России или по русскоязычным странам. Для того чтобы летать за границей, надо пройти специальный курс иностранного языка «Небесный разговор», и это довольно любопытный язык. Не совсем английский, скорее сленг. Дело в том, что существует обязательная форма, при которой любое сказанное в воздухе слово должно быть немедленно понято диспетчерской или какой-либо иной службой на земле. Следовательно, этот язык не допускает слов двоякого значения. Все правила в воздухе написаны кровью, они проверены годами, неизменны и мотивируются только безопасностью полетов. Любую команду с земли вы должны дословно подтвердить, продублировать, как говорят — «выдать квитанцию», и выполнить как приказ. Например, в этом языке не существует слова «найн», есть слово «найнер», или нет такого понятия, как «я вас понял», — есть «роджер». Связь на земле иногда пропадает, а в небе это может происходить гораздо чаще. «Найн» может забиться, а «найнер» — с эр — будет услышано правильно. Этому языку тоже несложно научиться. Даже люди, которые очень хорошо знают английский язык, и очень опытные пилоты обязаны сдать зачет по этому языку. Итак, всё это даст вам право летать, куда вы захотите.

— Как считаете, нужна ли авиация широким массам?

— Так широкие массы никогда и не стремились заняться авиацией. Эти годы прошли. Осоавиахим своим призывом «Все в небо!» дал огромное количество авиаторов, которые смогли в том числе защитить страну. Для меня увлечение авиацией — это не просто слова. Сегодня всё стало коммерческим. Я понимаю почему, но мне это не нравится. Говоря о малой авиации, мы говорим о государственной задаче, потому что всё это мобилизационные ресурсы страны. Это касается всех, даже тех, кто водит машину или мотоцикл. Если что-нибудь случится, не дай Бог, и где-то, на каком-то участке вдруг неожиданно обнаружится, что первый эшелон выйдет из строя — по разным причинам: ранению или гибели, то до того, как придет смена, необходимо держать фронт. Мне 77 лет, и я уже не смогу поднять в воздух истребитель, тем более вести бой, но что касается транспортной авиации — какое-то время, пока не придет подмога, я смогу чем-то помочь просто потому, что я это умею. Для формирования такого ресурса я бы предложил, например, сбросить немного налоговую нагрузку с аэроклубов с одним условием — чтобы в субботу и воскресенье в этих аэроклубах работали бесплатные детские школы. И речь не только о полетах. Если к полетам не допускает медицина — аэродромное обслуживание, техника и так далее. Потом это увлечение, может, и пропадет, но мы получим ремесленников, которые хоть на десять минут, хоть на полчаса смогут заменить выбывших. Если так к этому относиться, то разговор о малой или большой авиации приобретет совершенно иной крен. Сейчас большинство не могут заниматься авиацией не потому, что не хотят, а потому, что у них нет такой возможности. Но мы ведь говорим о национальной безопасности, а это вопрос государственный. Чтобы авиация стала доступна широким массам, надо делать один-два дня в неделю бесплатной секции для детей.

— А что происходит сейчас в малой авиации?

— В малой или в большой авиации следует иметь в виду сложный, но решаемый процесс импортозамещения. Сегодня важно думать о том, как быстро мы сможем наладить производство тех деталей, которые мы много лет импортировали. Очень много нюансов, связанных с оборудованием, компоновкой, электронной начинкой бортов — это следует заместить собственным производством. Есть и тонкости, например, для больших бортов весом, скажем, в двести тонн и больше довольно сложная история насчет композитов. Надо заново создавать плоскости из композитных материалов — крылья и так далее — и нарабатывать опыт производства этих деталей. Это будет сделано наверняка, и делается уже. Другое дело, что всё зависит от того, насколько быстро государство сможет вложить довольно большие средства. К тому же еще и специалисты нужны. Это не только касается инженерно-технического состава, но и рабочих специальностей. Подготовка кадров — очень серьезная и кропотливая работа. Это настолько важно для государства, что, вне всякого сомнения, этот вопрос будет решен. Другой вопрос — когда. Я свою трудовую деятельность начал на туполевском заводе и знаю, насколько тяжел, насколько ювелирен труд людей, работающих в авиационной промышленности. Каждый из них — штучный товар, люди с золотыми руками.

— Другая грань вашей жизни — литературное творчество. Основное время занимает работа, увлечение авиацией. Когда писали?

— Существует такое понятие, как ночь. Я обожаю ночь и свой кабинет. Я точно знаю, что никто не войдет. Творчество — это такое одиночество в толпе, всё равно никто не поймет. Никто понять не может, чем ты занимаешься. Со стороны посмотреть — ни черта не делаешь целыми днями, совершенно непонятно, чем занят. Поэтому есть ночь. Я когда-то услышал странную фразу: «Я не знаю, как я это пишу, у меня такое ощущение, что это просто кто-то диктует». Я ухмыльнулся — красивые слова! А когда у меня стали получаться… не скажу стихи, а стихосложение, вдруг обратил внимание, что на самом деле не знаю, кто это написал. Во-первых, я не помню ни одного слова, при этом я действительно видел, как у меня двигается рука, и у меня было полное ощущение, что я что-то ретранслирую. Конечно, потом идут правки, исправление рифмы, образ может не понравиться — это второй вопрос. Вполне допускаю, что то, что я говорю, забавно и в это трудно поверить, но я и никого не прошу верить, только я действительно не знаю, кто писал всё то, что есть у меня.

— Вам кто-нибудь помогает оценить вашу работу?

— У меня есть два главных редактора — мои дочь и жена, но дочь сначала. Если ей нравится, то я понимаю, что всё, слава тебе господи! Я раньше мучил ее бесконечным вопросом: а что тебе понравилось? Потом, конечно, перестал. Вопрос сам по себе глупый. В искусстве вообще есть только две категории: нравится и не нравится. Все остальное для литературоведов, театроведов и так далее. Зритель не всегда может объяснить, что именно ему нравится или не нравится, но совершенно точно, если нравится, то придет второй раз, если не нравится — будет убеждать других не ходить.

— А кто для вас ваша жена? Друг, соратник, критик?

— Спросите, предположим: что для меня правая рука или левая нога? Все знают, что это часть тела, и как без этого можно обходиться, не очень понимаю. Это такого же ранга вопрос. Моя жена — это я и есть. Только чуть по-другому выглядит.

— О вас ходит понаписано много, мол, вы и бизнесом занимались, и играли в хоккей, были директором канала, продюсером, владели аукционным домом, особенно этим грешит Википедия. Это правда?

— Михаил Афанасьевич Булгаков нам завещал — не читайте советских газет. Ничего подобного не было.

— В аукционах участвовали? Насколько аукционисту требуется разбираться в предметах искусства?

— Уверяю вас, аукционисту разбираться в искусстве нет необходимости. Это довольно цинично сказано, но честно. Мне абсолютно безразлично, чем торговать. По мне, это хоть произведение искусства, хоть ширпотреб, хоть сантехника. Аукционисту необходимо уметь чувствовать эмоции, психологию зала. Понимать, кто сегодня в зале, конъюнктуру того, что выставляется на аукцион. От этого зависит та самая эмоция, на которой и зарабатываются деньги. И это также зависит от того, какой аукцион: есть аукционы коммерческие, есть благотворительные — суть разные вещи по психологии. Успех аукциона на 70 — 80 процентов зависит от организаторов. Точная организация даст гораздо больший эффект, чем расчет на гениального аукциониста. Аукцион, вообще говоря, это мероприятие строго профессиональное, в котором разбираются ох как немного людей. Крупные аукционные дома — это целые финансовые структуры. Это не просто забавы людей, которые собрались что-то продать. Представьте себе банальное перемещение между странами огромных ценностей. Это требует определенных условий и связей.

— А что, как правило, выставляется на торги?

— Люди в целом странные и собирают все что угодно. Есть люди, которые собирают, предположим, катаны, а есть люди, которые собирают тсубо или гарды — такие чашечки на оружии, которые руку сохраняют. Поэтому без специалистов в этих областях, тонких специалистов, в какой-то мере искусствоведов, не обойтись. Это очень серьезный, очень крупный и очень дорогой бизнес. Но, повторяю, сам аукцион — это верхушка.

— А с чего всё начиналось?

— В начале девяностых я пришел к Юрию Михайловичу Лужкову с идеей организовать аукционный дом. Надо отдать ему должное, он вообще был человеком, который ловил идеи мгновенно. Я тогда собрал историю аукционов в России с самого первого — то ли 1861-й, то ли 1862-й, продана была телега, две дворовые девки и еще чего-то. Он страшно заинтересовался этим вопросом. И сейчас аукционы проводятся, но чаще всего я сталкивался с тем, что тонкости аукционного дела знают немногие. Аукционы — это искусство, безусловно. Мне нравится атмосфера аукциона, некий театр. У аукциониста должна быть мгновенная реакция, иной раз торговля идет со скоростью 30 секунд лот. У меня были и закрытые аукционы, без номерков, куда и пресса не допускалась. Сидящие в зале люди не желали, чтобы о них что-то знали. Они не поднимали руку, и надо было догадаться по движению: любой жест — почесал руку, повернул голову, вскинул бровь — должен говорить аукционисту о заинтересованности в покупке. И это психологическое напряжение, конечно, очень сильное.

— Вы играете в большой теннис, это ведь тоже напряжение?

— Скажем так, я умею держать в руках ракетку. Пять лет тому назад я первый раз в жизни взял в руки теннисную ракетку. В семьдесят два. И это было очень странно. Я привел на тренировку дочь, она себя то ли плохо чувствовала, то ли просто не хотела — в общем, отказалась тренироваться. Тренер мне предложил попробовать, я выкатил глаза: «Как это?» И он мне показал, как держать ракетку. Я весил сто два килограмма, а через полгода уже семьдесят восемь. Я ходил каждый день, сначала меня на руках уносили с корта, я почти терял сознание, но ходил каждый день. Сейчас хожу три раза в неделю, но это скорее времяпрепровождение. Нельзя сказать, что я умею играть в теннис. По мячу попадаю, могу подать так, чтобы мячик перелетел через сетку. Да, мне это доставляет удовольствие. Я себя хорошо чувствую, мне семьдесят семь лет, я играю в теннис, я плаваю, зимой я катаюсь на горных лыжах, правда, сейчас выехать никуда нельзя. Я летаю, и вообще мне всё это нравится. И разговор о том, что мне семьдесят семь, воспринимаю с некоторым изумлением, потому что не понимаю, о ком идет речь.

— Продолжая тему сильных психологических напряжений. Можете рассказать про аварию, когда вы были за рулем?

— У меня, к сожалению, был случай. Это правда, мне буквально под колеса упал пьяный человек. Целый год шло следствие, хотя всё было ясно: и скорость у меня была не больше сорока — я только от светофора отъехал, и он выскочил из-за рядом едущих машин. Мужчина был высокий, метр восемьдесят, он бежал согнувшись и ударился головой о зеркальце. Вообще, он скорее падал, чем бежал. Потом следствие установило, что он был пьян. Я потом много лет с трудом ездил, хотя опыт у меня огромный. Это ощущение давило меня очень много лет. Тяжелая история, хоть это и несчастный случай, и вины-то твоей нет. Иногда ловлю себя на мысли, что чтобы с тобой ни случилось на дороге, прав ты или не прав, но даже если ты 100% прав, всё равно возьми миллионный процент на себя. Что-то не усмотрел, где-то вовремя не среагировал и так далее.

У меня было несколько учеников, которых я посадил за руль, включая моих сына и жену. Я вдалбливаю в голову только одно: как бы хорошо ты ни водил машину, все-таки признай, что ты водить машину не умеешь. Я имею в виду следующее: если ты гонять начал, то с кем пытаешься сравнить себя? С Ники Лаудой? Великий гонщик, попал в свое время в жуткую аварию. Все равно ты хуже, чем он, водишь машину. Согласитесь, есть люди, которым не дано водить машину. Это не значит, что они не могут сесть за руль. Просто, зная это, надо трижды увеличить собственное внимание. Вообще, прежде чем зачислять в автошколу, полезно проводить психологическое тестирование, а готов ли человек к этому. Отмечу невероятный расцвет агрессии и безразличия на дорогах. В мое время стоило только остановиться и поднять капот, как тут же рядом тормозят три-четыре машины с предложением помощи. Попробуй сейчас! Было какое-то братство, что ли. Автомобиль — это транспортное средство повышенной опасности, может случиться всё что угодно.

Еще один момент, который мне не нравится. Отношение к представителям ГИБДД и ДПС. Я почти убежден, что половина рассказов про них — это вранье. Это всё равно что писать о том, сколько самолетов у нас падает, — люди просто начинают бояться летать. Я помню очень хорошо Олимпиаду-80, полупустые улицы. Едешь, и тебя останавливает человек в форме, с палочкой и говорит: «Извините, ради бога, вы слишком быстро едете, а там крутой поворот, аккуратнее, пожалуйста». И после этого ты едешь в совершенно ином состоянии. Я убежден, что подобных людей на дороге гораздо больше, чем тех, о которых бесконечно пишут. Надо популяризировать братство на дороге. Надо приучать людей к тому, что человек с палочкой, человек в форме на дороге, а также человек, сидящий за рулем, — это брат. Если так будет, то и количество нарушений резко уменьшится.

— Нельзя не затронуть и актерскую карьеру. Что можете добавить к тому, что уже есть в вашей книге «Плюс минус 30»?

— Первая роль была в школьном спектакле «Двенадцатая ночь», я играл роль шута, ставила учительница литературы. А потом решил случай. Любой подтвердит, что в профессии актера случай играет едва ли не главное. Актер — профессия, зависимая от случая невероятно, не только от того, насколько Бог тебя одарил, но еще от очень многих вводных, например от настроения режиссера — тебя увидели или не увидели в роли. В кино это заметно особенно: одного режиссер увидел и взял на роль, а другого, семи пядей во лбу, по какой-то загадочной причине не взял. Я люблю старый театр — Товстоногова, Захарова, Плучека и так далее. Другое дело, что старый русский театр уходит. Мне не нравится коммерциализация театра, потому что театр — это воспитание, это идеология, то есть задача государственная. Как только театр перестал быть государственным, то немедленно встал вопрос, как набить зал и чем кормить труппу. Поэтому разговоры по поводу Бузовой или еще чего-то я не приемлю — все правильно, надо набить полный зал, надо продать билеты. Вопрос качества вторичен. Я много раз говорил и буду говорить — в основе благополучия государства лежит не экономика, а культура.

— Вы родились и выросли в Москве, что скажете о переменах?

— Мне грустно, потому что, во-первых, исчез город, в котором я вырос. Из хорошего — метро и идея его расширить. Некоторые развязки — просто замечательная история, некоторые парки, созданные и благоустроенные, мне очень нравятся. Что мне не нравится — это то, что так лихо, необдуманно сносятся старые московские дома, имеющие историческую ценность, и возводятся коробки, в сущности те же самые хрущобы, только сделаны по новой технологии: они выше и они все квадраты. Я три раза могу сказать «строители», а где архитекторы? Архитектура — это искусство, люди должны видеть красивое с детства.

Кроме всего прочего, мне не нравится необдуманное управление дорожным движением. Я не понимаю многих развязок, непонятно резкое увеличение светофоров на улицах. Бездумное многократное увеличение парковок и в то же время их отсутствие у значимых объектов приводит меня в изумление. Раньше по дороге домой я мог остановиться у магазина, купить что-нибудь и поехать дальше. Сегодня около магазинов, аптек, больниц и так далее практически нет стоянок. Я уже не говорю про рестораны. На мой взгляд, хоть я и не профессионал, можно было сделать лучше и заработать больше. Например, любой продуктовый магазин: стоянка 15 минут — 20 руб­лей, дальше — 300 рублей. Быстро купил, чего надо, сел в машину, поехал дальше. Стоянка около ресторана: в течение двух часов — 50 рублей, дальше — 350 рублей. Что касается медицинских учреждений, аптек, больниц — стоянки должны быть бесплатными.

Один городской чиновник как-то со мной поделился, что проще сделать так, чтобы люди меньше ездили в центр. То есть вместо того, чтобы сделать лучше и безопаснее, просто затруднить жизнь в центре. Хотя есть более изящные решения, например, вдоль окружной дороги ставятся перехватывающие базы, где разгружаются большие многотонные грузовики, и маленькие газели развозят всё по ночам. Вообще, решение транспортной задачи — это огромная научная работа, и ни в коем случае нельзя отдавать ее непрофессионалам.

— А любимое место в Москве есть?

— Любимое место то, где я живу. Есть места детства — это другое дело. Я люблю Третьяковскую галерею, музей Пушкина. Мне очень не нравится каток на Красной площади и проведение концертов. Всё детство меня папа на плечах проносил на парадах, демонстрациях — это святое место. Хочется, чтобы что-то оставалось нетронутым, неизменным. Поэтому мне грустно.

— Одолевают ли сомнения, когда начинаете что-то новое?

— Я сомневаюсь потом. Сначала что-то делаю, а потом начинаю сомневаться. Я человек увлекающийся невероятно и иногда жалею об этом. Редко, кстати, жалею.

— Какие еще сферы хотели бы освоить?

— Я бы попробовал соприкоснуться с тем, чем занимаются космонавты. Это совершенно фантастические люди. Я преклоняюсь перед каждым. Конечно, попробовал бы слетать, теоретически возможно, говорят, но я почти убежден, что мне это не предстоит — по медицине уже не пройду. Мне хочется посмотреть на Землю с такой высоты. С 10 тысяч метров я смотрел и с 10 метров тоже смотрел. Больше ничего подобного во мне не живет. Я чрезвычайно прилип к небу и абсолютно боготворю людей, которые сидят за штурвалом или за ручкой, да и вообще людей в погонах. Им дано что-то такое, чего мне не дано сделать никогда. Я многих знал по горячим точкам, со многими до сих пор дружу и каждый раз за столом поднимаю тост и говорю им, что, если бы я был молодым, я бы хотел быть на них похожим.

— Что посоветуете людям, которые хотят изменить свою жизнь?

— Каждый раз, когда я встречаюсь со школьниками, кадетами и так далее, предлагаю всем жить как я: хочу — значит могу. И плевать на любые мнения, включая врачей. Я окончил авиационное училище, когда мне было 57 лет. Мне сто раз говорили, что нельзя поступить и тем более окончить. Тем не менее это произошло. Хочу — значит могу. Всё, больше нет другого. Любое мое «хочу» мне Бог подарил, а следовательно, нельзя спорить с Богом. Хочу — значит могу.

Беседу вел Кирилл Балашов.

Фото с официального сайта Леонида Якубовича

 

Читайте также

Владимир Пресняков: Москва – джазовый город!

Подписаться
Уведомить о
guest
0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии
0
Оставьте комментарий! Напишите, что думаете по поводу статьи.x