«Двоящийся город»

Такое впечатление произвела Москва на австрийского писателя Стефана Цвейга, приехавшего в СССР в сентябре 1928 года на торжества, приуроченные к 100-летию со дня рождения Льва Толстого.

Приглашение принять участие в праздновании столетнего юбилея Льва Толстого и выступить с речью о нем на торжественном вечере Стефан Цвейг получил весной 1928 года и сразу с радостью согласился, ведь поездка в Россию была его давней мечтой.

Как писал сам Стефан Цвейг в книге «Вчерашний мир. Воспоминания европейца», он собирался поехать еще в 1914 году, когда работал над книгой о Достоевском, но «кровавая коса войны» тогда преградила ему путь:

«… и с тех пор меня удерживали сомнения. Благодаря небывалой доселе деятельности большевиков Россия стала после войны самой притягательной страной; не имея точных сведений, одни безудержно восхищались ею, другие питали к ней столь же фанатичную вражду. Никто достоверно не знал — из-за пропаганды и бешеной контрпропаганды, — что там происходило. Однако было ясно, что там затеяли нечто совершенно новое, нечто такое, что может повлиять на судьбы всего будущего мира».

Из Австрии Цвейг выехал 7 сентября и направился к границам России поездом через Польшу. Поздним вечером 9 сентября добрался до пограничной станции Негорелое – до ворот «в новый мир», как писал сам Стефан Цвейг.

«Над железнодорожным полотном был натянут кумачовый транспарант с надписью, которую я не разобрал, так как это была кириллица. Мне перевели: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Пройдя под этим пламенеющим стягом, мы вступили в империю, где правил пролетариат, в Советскую республику, в новый мир», — позже вспоминал австрийский писатель.

Как сообщает биограф писателя Федор Константинов в книге «Стефан Цвейг» (вышла в серии «ЖЗЛ»), на московский Белорусский вокзал он прибыл в понедельник, 10 сентября, в 13 часов, и вечером того же дня принял участие (выступил с речью) в официальной части празднования юбилея Льва Толстого в Большом театре. Однако и здесь, даже в официальной части, не обошлось без сюрпризов, которые сам австрийский писатель объяснял особенностями «загадочной русской души» и еще не устоявшимся после великих потрясений советским бытом:

«Большой вечер, который должен был начаться в шесть часов, открылся в половине десятого; когда в три часа утра, смертельно усталый, я покидал театр, ораторы как ни в чем не бывало продолжали выступать. Время утекало между пальцев, но все же каждая секунда была насыщена впечатлениями и спорами; во всем этом был какой-то лихорадочный ритм, и я чувствовал, как захватывает это загадочное горение русской души, неукротимая страсть выплескивать мысли и чувства еще горячими. Сам не понимая отчего, я пребывал в какой-то восторженности: по-видимому, дело было в самой атмосфере, беспокойной и новой; возможно, я уже сроднился с русской душой».

11 сентября Цвейг вместе с другими зарубежными гостями посетил выставку «Толстой в искусстве и печати», которая открылась в Музее изящных искусств (ул. Волхонка, 12).

Далее делегация во главе с наркомом просвещения Анатолием Луначарским направилась в Государственный музей Л.Н. Толстого (на Пречистенку, дом 11), после чего побывала в усадьбе Толстого в Хамовниках.

Не только Москва, но и вся Советская Россия произвела на Цвейга двойственное впечатление:

«Две недели, которые я провел в Советской России, потребовали непрестанного огромного напряжения. Смотрел, слушал, восхищался, разочаровывался, воодушевлялся, сердился — меня без конца бросало то в жар, то в холод. Уже сама Москва двоилась: вот великолепная Красная площадь: стены и башни с луковицами — нечто поразительно татарское, восточное, византийское (а стало быть, исконно русское), — а рядом, словно выходцы из другого мира, современные, сверхсовременные дома, подобные американским. Одно не вязалось с другим; в церквах еще смутно вырисовывались древние закоптелые иконы и сверкающие драгоценными камнями алтари святых, а в какой-то сотне метров от них лежало в своем стеклянном гробу, только что покрашенном (не знаю, в нашу ли честь), тело Ленина в черном костюме. Один-два сверкающих автомобиля — и тут же бородатые, грязные извозчики, погоняющие кнутом причмокиваньем и ласковыми словами своих тощих лошаденок; Большой театр, в котором мы выступали перед пролетарской публикой, сиял царским великолепием и торжественным блеском, а на окраинах стояли ветхие дома-инвалиды, прислонясь друг к другу, чтобы не упасть. Слишком много накопилось старого, инертного, заржавленного, и теперь все стремилось без промедления стать современным, ультрасовременным, супертехническим. Из-за этой спешки Москва казалась переполненной, перенаселенной, сумбурной и хаотичной… Повсюду толкались люди: в магазинах, перед театрами, и повсюду им приходилось ждать, излишняя заорганизованность приводила к сбоям. Молодые руководители, призванные навести «порядок», еще вкушали радость от сочинительства записок и разрешений, что тормозило дело».

Поздним вечером 11 сентября иностранных писателей отправили поездом из Москвы до центрального вокзала города Тулы. Вторую половину ночи гости провели в тульской гостинице, а ранним промозглым утром 12 сентября их доставили на железнодорожную платформу станции Ясная Поляна. Но и здесь Стефана Цвейга не оставляло ощущение трагической раздвоенности русской души, отражающееся даже на бытовом уровне:

«… бродя по дому Толстого в Ясной Поляне, я все время думал: «Как он страдал, этот великий старик». Вот письменный стол, за которым он писал свои бессмертные произведения, и он уходил от него, чтобы тут же, за стеной, в убогой комнатушке тачать сапоги, плохие сапоги. Я видел дверь и лестницу, по которой он хотел бежать от двойственности своего существования. Там висело ружье, из которого он стрелял на войне во врагов — а ведь он был противником всякой войны. В этом невысоком светлом доме я оказался лицом к лицу с загадкой всей его жизни, но это гнетущее, трагическое чувство, как ни странно, утихло, когда мы пришли к месту его последнего упокоения. Ибо я не видел в России ничего более прекрасного, более волнующего, чем могила Толстого. Эта величайшая святыня расположена в лесу, в отдалении. Узкая тропинка ведет к холму — это всего-навсего прямоугольник насыпанной земли, не защищенный, не охраняемый никем, кроме нескольких больших тенистых деревьев. Высокие эти деревья Лев Толстой посадил сам, так сказала мне его внучка, когда мы стояли у могилы. В детстве они с братом Николаем услышали от какой-то крестьянки поверье, будто место, где посадишь дерево, становится счастливым. И они посадили несколько саженцев, скорее для забавы. Лишь много лет спустя, уже стариком, он вспомнил это удивительное предсказание и завещал похоронить себя под теми деревьями, которые сам посадил. Воля его была исполнена в точности, и могила эта — самая волнующая в мире благодаря хватающей за душу скромности».

Множество новых и в целом позитивных впечатлений от этой загадочной страны буквально опьяняло австрийского писателя, но «отрезвило» его письмо на французском без подписи, которое ему незаметно вручил кто-то во время встречи со студентами.

«Верьте не всему, — писал мне этот незнакомец, — что Вам говорят. При всем, что Вам показывают, не забывайте того, что многое Вам не показывают. Поверьте, что люди, с которыми Вы говорите, Вам в большинстве случаев говорят не то, что сказать хотят, а лишь то, что смеют. За всеми нами следят, и за Вами — не меньше. Ваша переводчица передает каждое Ваше слово. Телефон Ваш прослушивается, каждый шаг контролируется».

(цитируется по книге Стефана Цвейга «Вчерашний мир. Воспоминания европейца»).

Письмо это Стефан Цвейг сжег по просьбе неизвестного автора, но после его прочтения он задумался о том, что, видимо, не случайно за все 2 недели ему ни разу не позволили пообщаться с людьми, заранее не подготовленными и проинструктированными организаторами приема.

Сергей Ишков.

Фото  Культурология.ру

Подписаться
Уведомить о
guest
0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии
0
Оставьте комментарий! Напишите, что думаете по поводу статьи.x