30 марта 1847 года 18-летний Лев Толстой начал вести дневник и продолжал это делать всю жизнь. В полном собрании сочинений дневники писателя занимают 13 томов.
Как сообщается в исследовании литературоведа и культуролога Ирины Паперно «Если бы можно было рассказать себя…» Дневники Л. Н. Толстого», дневник он начал вести в казанской университетской клинике, находясь там в качестве пациента: «Толстой начал вести дневник в марте 1847 года, в возрасте восемнадцати лет. Это было клиническое исследование, проводившееся в лабораторных условиях, в изоляции, а именно – в больничной палате, где он лечился от венерического заболевания. Попав в больницу, юноша, огражденный от внешних влияний, намеревался «взойти сам в себя». В самонаблюдении он руководствовался практической целью, полагая, что с помощью дневника он сможет взять под контроль свою рассеянную жизнь. (В это время Толстому грозило исключение из Казанского университета за неуспеваемость.) Им руководил также и исследовательский интерес – поиски причин поступков во взаимодействии внешних обстоятельств и внутреннего состояния, а также в соотнесенности телесного и духовного».
Позже Толстой сравнивал эту постоянную работу над собой с занятиями физкультурника: «Да, как атлет радуется каждый день, поднимая большую и большую тяжесть и оглядывая свои все разрастающиеся и крепнущие белые (бицепсы) мускулы, так точно можно, если только положишь в этом жизнь и начнешь работу над своей душой, радоваться на то, что каждый день, нынче, поднял большую, чем вчера, тяжесть, лучше перенес соблазн». (Дневник. 9 ноября 1906 года).
Как рассказывается в книге Павла Басинского «Лев Толстой: Бегство из рая» весна 1847 года во многом стала поворотным моментом в жизни юноши, так как именно тогда он начинает вести дневник, становится хозяином Ясной Поляны и бросает университет: «Раздел наследства между братьями (Толстыми. – С. И.) состоялся 11 апреля 1847 года, а уже на следующий день Толстой подает прошение об отчислении из Казанского университета и 1 мая приезжает в принадлежавшую ему теперь Ясную Поляну. Отныне она становится для него не просто родовой усадьбой, где он родился и провел детство, не просто собственностью, но землей обетованной, куда он будет возвращаться всякий раз, пройдя очередной этап сомнений и искушений. И всякий раз он будет бежать в Ясную, нетерпеливо, по-детски бросая все на свете: университет, армию, светскую жизнь, литературные круги и даже многодетную семью, когда она поселится в Москве.
«Его Превосходительству г. ректору Императорского Казанского университета действительному статскому советнику и кавалеру Ивану Михайловичу Симонову
От своекоштного студента 2-го курса юридического факультета, графа Льва Николаевича Толстого
Прошение
По расстроенному здоровью и домашним обстоятельствам, не желая более продолжать курса наук в университете, покорнейше прошу Ваше Превосходительство сделать зависящее от вас распоряжение об исключении меня из числа студентов и о выдаче мне всех моих документов.
К сему прошению руку приложил студент граф Лев Толстой.
Апреля 12-го дня 1847 года».
Перед тем как Толстой ушел из университета, его постигло административное наказание – карцер за прогулы лекций по истории. С этого момента он начинает третировать историю как науку, считая ее собранием нелепых анекдотов о безнравственных людях, которых зачем-то признают великими деятелями и даже святыми. Сидя в карцере со студентом Назарьевым, он вслух издевается над исторической наукой: «История – это не что иное, как собрание басен и бесполезных мелочей, пересыпанных массой ненужных цифр и собственных имен. Смерть Игоря, змея, ужалившая Олега, – что это, как не сказки, и кому нужно знать, что второй брак Иоанна на дочери Темрюка совершился 21 августа 1563 года, а четвертый, на Анне Алексеевне Колтовской, – в 1572 году, а ведь от меня требуют, чтобы я задолбил все это; а не знаю, так ставят единицу».
В середине лета 1847 года Толстой перестает вести дневник и возвращается к нему только в июне 1850-го. Но, едва начав писать, он вновь его забрасывает (как он сам писал: «пустившись в жизнь разгульную»), теперь на пять месяцев, и возобновляет лишь в декабре.
Как отмечает Павел Басинский, ранние дневники Толстого оставляют впечатление какой-то неприятной душевной и физической нечистоты: «Но это происходит от того, что человек, писавший этот дневник, имел как раз очень ясное представление о чистоте, которое он отразил в повести «Детство». Молодой Толстой, каким он предстает со страниц своего дневника, являл крайне невыгодный с эстетической точки зрения тип непрерывно кающегося грешника».
Так, в июне 1850 года он пишет в дневнике: «Зиму третьего года я жил в Москве, жил очень безалаберно, без службы, без занятий, без цели; и жил так не потому что, как говорят и пишут многие, в Москве все так живут, а просто потому, что такого рода жизнь мне нравилась».
7 марта 1851 года Лев Николаевич записал: «Утром долго не вставал, ужимался, как-то себя обманывал. Читал романы, когда было другое дело; говорил себе: надо же напиться кофею, как будто нельзя ничем заниматься, пока пьешь кофей».
3 июля 1851 года Толстой отмечает: «…завлекся и проиграл своих 200, николинькиных 150 и в долг 500, итого 850. Теперь удерживаюсь и живу сознательно. Ездил в Червленную, напился, спал с женщиной; все это очень дурно и сильно меня мучает… Вчера тоже хотел. Хорошо, что она не дала. Мерзость».
Лишь временами, как пишет Басинский, «райское» чувство возвращается к нему, как это происходит на Кавказе, в селении Старый Юрт: «Вчера я почти всю ночь не спал, пописавши дневник, я стал молиться Богу. Сладость чувства, которое испытал я на молитве, передать невозможно. Я прочел молитвы, которые обыкновенно творю: Отче, Богородицу, Троицу, Милосердия Двери, воззвание к ангелу-хранителю, – и потом остался еще на молитве. Ежели определяют молитву просьбою или благодарностью, то я не молился. Я желал чего-то высокого и хорошего; но чего, я передать не могу; хотя и ясно сознавал, чего я желаю. Мне хотелось слиться с существом всеобъемлющим. Я просил его простить преступления мои; но нет, я не просил этого, ибо я чувствовал, что ежели оно дало мне эту блаженную минуту, то оно простило меня. Я просил и вместе с тем чувствовал, что мне нечего просить и что я не могу и не умею просить. Я благодарил, да, но не словами, не мыслями. Я в одном чувстве соединял все: и мольбу, и благодарность. Чувство страха совершенно исчезло. Ни одного из чувств веры, надежды и любви я не мог бы отделить от общего чувства. Нет, вот оно чувство, которое испытал я вчера – это любовь к Богу. Любовь высокую, соединяющую в себе все хорошее, отрицающую все дурное».
Как сообщается в исследовании Ирины Паперно «Если бы можно было рассказать себя…» Дневники Л. Н. Толстого», в 1881 году, после долгого перерыва, Толстой вновь взялся регулярно вести дневник, что и продолжал делать до своей смерти в 1910 году: «Дневники Толстого этого времени писались в постоянном предвосхищении близящейся смерти. На протяжении – ни много ни мало – тридцати лет Толстой ожидал смерти каждый день. Это экзистенциальное состояние требовало особого распорядка времени: в поздних дневниках рассказ о дне заканчивается не расписанием на следующий день, а фразой «если буду жив» (обычно в сокращении, е. б. ж.), следующей за завтрашней датой».
Отчет о следующем дне начинается с подтверждения – «жив», чтобы, как запишет в дневнике Лев Толстой 26 февраля 1897 года, «исполнить решенное».
Сергей Ишков.
Фото ru.wikipedia.org
