Вы здесь
Главная > #ЭКСКЛЮЗИВ > ОСЛЕПИТЕЛЬНЫЙ МИР ГЕНЕТИКИ

ОСЛЕПИТЕЛЬНЫЙ МИР ГЕНЕТИКИ

История генетики, время надежд и свершений –
125-летие основателя кафедры Серебровского.

В среду, 1 февраля, на биофаке МГУ произошло знаменательное событие – кафедра генетики отметила научной конференцией 125-летие основателя и первого заведующего кафедрой Александра Сергеевича Серебровского.

С основным докладом «А. С. Серебровский – ученый, педагог, гражданин» выступил профессор кафедры генетики Марлен Асланян.

Александр Сергеевич Серебровский родился 18 февраля 1892 года в Курске. Отец – Сергей Митрофанович Серебровский – архитектор, «классный художник 1 степени», получивший в 1889 году золотую медаль за проект «Городская дума в СПб». Мать – Юлия Дмитриевна Дробышева, образованная по тем временам женщина, окончив Орловский институт, поступила на педагогические курсы в Петербурге.

У Сергея Митрофановича было четыре сына и дочь. В 1901 году Александр Сергеевич поступил в Тульское реальное училище. Здесь проявился его интерес к природным явлениям, к жизни растений и животных. По окончании уехал в Москву, где поступил на естественное отделение физико-математического факультета Московского университета.

В то время в Московском университете проходили волнения, которые затмили достижения науки. В 1911 году была ликвидирована автономия университета. В знак протеста его стены покинули свыше ста профессоров.  Прокатилась волна студенческих сходок, накалив обстановку еще более. Занятия в университете практически прервались. По счастью, ни наука, ни образование не прервались. Под руководством профессора Николая Кольцова продолжались занятия по практической зоологии в народном университете Шанявского (ныне РГГУ).

В 1912 году возобновились занятия в Московском университете. В 1914 году Серебровский успешно защитил диплом. В том же году началась война. Молодой ученый поступил в армию вольноопределяющимся и после окончания школы прапорщиков в 1916 году был направлен на Кавказский фронт в Трапезунд в должности командира батареи артиллерийского дивизиона. Война вызывала у него чувство чего-то противоестественного, нарушающего гармонию природы.

Даже будучи на Кавказском фронте, он не переставал быть натуралистом и профессионально исследовал местную флору и фауну, что отмечено в его военных дневниках.

Февральская революция застала прапорщика Серебровского в Трапезунде.

Вернувшись в 1918 году в Москву, он через несколько месяцев уехал с семьей в деревню Слободка Тульской области для работы на опытной сельскохозяйственной станции.

Плодотворным для Серебровского оказался период работы на Аниковской генетической станции 1921 – 1928 гг., переведенной затем в деревню Назарьево и переименованной в Центральную станцию по генетике сельскохозяйственных животных (ЦГС). В Аниково он заведовал лабораторией генетики курицы и генетики овец, а в Назарьево – генетики животных.

В 1922 г. его лабораторию посещал знаменитый североамериканский генетик Герман Меллер, который по возвращении в США прислал мутантные линии плодовой мушки Drosophila melanogaster. В России появился новый генетический объект.

В Аниково разрабатывались методы генетического анализа для сельскохозяйственных животных, но среди прочего Серебровский изучал влияние хромосом на яйценоскость дрозофилы, что вызывало насмешки вплоть до 70-х годов.

Для генетического анализа количественных признаков Серебровский предложил использование метода «сигналей – сигнальных генов» – прообраза современных генетических маркеров.

Первые же экспедиции в Горный Дагестан и Армению дали богатейший материал, на основе которого удалось понять роль миграционных и стохастических процессов в определении концентрации генов в популяции.  Серебровский считал частоты маркерных признаков. Сразу выяснилось, что они значительно отличаются в соседних селах.

В одной из работ 1928 года по геногеографии Серебровский впервые предложил термин «генофонд» для совокупности имеющихся в популяции генов. Термин прочно вошел в научную литературу. Другое его изобретение – незаконная рекомбинация – менее известно, однако обозначаемое им явление становится все более и более актуальным в связи с горизонтальным переносом генов.

В 1928 году была опубликована монография «Генетика курицы», одна из первых по частной генетике животных.

С 1923 года Серебровский заведовал кафедрой птицеводства в Московском зоотехническом институте, преобразованной затем в кафедру генетики. В этот же период он серьезно заинтересовался основной проблемой теоретической генетики – проблемой гена. В работе «Влияние гена «purрle» на кроссинговер между «black» и «cinnabar» у Drosophila melanogaster» в 1926 году была поставлена задача определить размер одного рецессивного гена (аллеля). В качестве рабочей гипотезы был принят принцип «присутствия – отсутствия», согласно которому рецессивный аллель представлял собой делецию гена. Расстояние между black и cinnabar действительно сокращалось. Полученные результаты позволили предположить дробимость гена, что противоречило основным постулатам хромосомной теории наследственности.

В то время гены представлялись бусинами на ниточке хромосом. Гипотеза Серебровского была революционной, хотя она вполне соотносилась с идеей профессора Александра Колли о передаче по наследству через половые клетки молекулярной записи будущего организма. Идея была высказана на съезде в Политехническом музее, когда профессор Николай Кольцов был еще студентом.

Позже Кольцов опубликовал классическую статью «Наследственные молекулы» с описанием гипотезы матричной репродукции хромосом.

Коллектив руководимой Серебровским лаборатории генетики в Биологическом институте им. К. А. Тимирязева в течение нескольких лет занимался изучением серии радиационно-индуцированных мутаций гена scute у D.melanogaster. Изучение серии множественных аллелей этого гена, определяющего редукцию числа щетинок на теле мухи, позволило предложить теорию сложного строения гена, ставшую предвестником явления псевдоаллелизма. Не потеряла своего научного значения и работа по эволюции генов. На примере генетического анализа дрозофилы оценена роль дупликации генов в эволюции геномов животных и растений.

Десятилетия спустя, когда на время отгорели страсти, Susumo Ohno вынес тему «Evolution by gene duplication» в название своей монографии, посвященной данному явлению. На русский перевели как «Генетические механизмы прогрессивной эволюции», что в общем усиливает звучание идеи Серебровского.

Серебровский восторженно воспринял сообщение  Меллера в июле 1927 года «Искусственная мутация гена» и опубликовал статью в газете «Правда» под названием «Четыре страницы, которые взволновали ученый мир». Работа по экспериментальному изменению генов наносит удар по широко распространенному среди генетиков автогенетическому учению о неизменной сущности генов.

И здесь Серебровский оказался провидцем. За разработку количественных методов учета спонтанных и индуцированных мутаций и работы по радиационной генетике Герман Меллер удостоен в 1946 году Нобелевской премии по физиологии и медицине.

В книге Серебровского «Некоторые проблемы органической эволюции» нашли отражение такие ставшие классическими темы, как направленность в развитии отдельных таксонов, параллелизмы в филогенезах близких форм, неравномерность эволюции разных групп.

Успех в генетике обеспечивают лабораторное трудолюбие, полевая неутомимость и математическое мышление. Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский во время работы на дрозофиле в Берлин-Бухе с 1925 по 1945 год совершил революцию в сознании западного генетического сообщества. Очарованный физик Эрвин Шредингер написал книжку «Что такое жизнь», позже переведенную на русский Александром Нейфахом и изданную под названием «Что такое жизнь с точки зрения физики». Вопрос не решен до сих пор, но генетика одной из первых в биологии стала точной наукой. Рецидивы остаются, ретроградов высмеял Джеймс Уотсон в книжке «Двойная спираль» о судьбе нобелевского открытия в агрессивной научной среде, когда ему принялись доказывать «как важна для биологии сложность».

На самом деле все просто, если знаешь математику. В России генетика родилась как точная наука и Тимофеев-Ресовский стал проводником русской научной культуры, а затем наряду с Владимиром Эфроимсоном элементом витрины СССР для внешнего применения, когда две «одиозные фигуры» взял под защиту Пленум ЦК КПСС. Это продолжалось до тех пор, пока западные манипуляторы не вычеркнули имена наших учителей из библиотек и Интернета. Но об этом позже.

Математические способности Серебровского были направлены на решение генетических проблем в ранней работе «Опыт статистического анализа пола» 1921 года и особенно в монографии «Генетический анализ». Издана она была только в 1979 году, спустя три десятка лет после смерти автора.

Серебровский внес вклад в разработку генетических основ селекции животных. Это в первую очередь обоснование и разработка метода оценки производителей по качеству потомства, выявление носительства «летальных генов» и др.

В 1931 году Серебровский возглавил сектор генетики и селекции ВИЖ. Труды этого сектора положили начало планомерным селекционно-генетическим исследованиям в масштабах всей страны. Основные принципы: проведение селекционных мероприятий в целом по породе и эффективность селекции по нескольким признакам.

Начиная с 1931 года Серебровский вместе с аспирантами и студентами кафедры генетики проводил оригинальные экспериментальные работы по гибридизации разных видов птиц на базе института «Аскания–Нова». В 1935 г. вышла уникальная монография «Гибридизация животных».

Важнейшей страницей научной биографии Серебровского стала евгеника, и профессор Асланян не считает возможным замалчивать данную тему. Евгеника получила в СССР развитие принципиально иное по сравнению с США и Третьим рейхом. В СССР сторонниками евгеники были несколько крупных генетиков, издавался «Русский евгенический журнал» и было образовано общество под тем же названием. Увидев, к чему привела нацистская евгеника за рубежом, советские генетики отошли от евгеники, закрыли общество и журнал.

Профессор Асланян назвал евгенику не наукой, а социальным явлением. Тимофеев-Ресовский высмеивал коллег. (…)

Неправы оказались оба. В России и только в России успешно применяется генетическая инженерия in populi, причем так, что население страны чувствует угрозы в таких относительно легких потрясениях, которые не лишают дара речи и возможностей критики, как это происходит во время революций в обычных странах. Мы писали об этом неоднократно по опыту событий в постсоветской России. В наши дни население России наперекор давлению испытывает подъем, который пытается скрыть тот же источник давления. Выросли иммунитет к вирусам, позитивные ожидания, и к нашему времени вернулось утраченное ощущение будущего. Реальное будущее зависит от того, насколько мы справимся с давлением. Мы сами себе генетические инженеры и не должны поддаваться многовековой русофобской пропаганде. России внешнее руководство не нужно.

Вопрос более чем актуален. В начале 70-х произошел скачкообразный подъем качества человека. Руководство страны его предвидело и поддержало грамотно выстроенным комплексом мер, включая массовое жилое строительство, раздачу садовых участков, позитивную кинопродукцию и проект «Юность». Вот это и есть евгеника по-русски. Однако генетика в то же время попала под новую волну давления. Отражать перемены в человеческой популяции ученым запрещено. Запрещена традиционная русская критика Дарвина, чтоб не раскачивали столп «переживание наиболее приспособленных», а то вдруг люди узнают, что побеждает подлейший.

В начале 70-х началось планомерное уничтожение науки. Были введены такие программы развития науки и повышения зарплаты, которые перессорили ученых и ликвидировали научные школы.

Волна стала хронической болезнью и продолжается до наших дней. Мы вступили в нее безоружными из-за ликвидации собственной евгеники. Какой она была в сравнении, описал Василий Бабков в посмертно изданной монографии «Заря генетики человека» (М.: Прогресс-Традиция, 2008).

Евгеническое движение развивалось в СССР с 1920 по 1929 год. Активными участниками этого движения являлись выдающиеся генетики Николай Кольцов, Александр Серебровский, Юрий Филипченко, Владимир Сахаров. «Русский евгенический журнал» и «Бюллетень бюро по евгенике» публиковали статьи антропо- и медико-генетического плана и материалы, посвященные теоретической евгенике. Русское евгеническое движение отвергло «негативную евгенику» и выступило против законов о стерилизации, но каждый по-своему развивал идеи об улучшении человеческого рода методами «позитивной евгеники».

Биограф Серебровского Роман Фандо опубликовал историческое исследование «Полемика о судьбе евгеники (в поэтическом жанре)». (ВИЕТ.2002. №3. с. 604 -617).

Демьян Бедный 4 апреля 1930 года опубликовал в газете «Известия» фельетон «Евгеника» на статью  Серебровского «Антропогенетика и евгеника в социалистическом обществе» в «Трудах медико-генетического института». В фельетоне приводятся цитаты из статьи и на них дается стихотворный комментарий. Надо сказать, комментарий достаточно точный и образный. Например, Серебровский написал: «Евгеника – дочь буржуазных родителей, она плохо была принята нашей революционной общественностью». Демьян Бедный ответил: «Каково социальное происхождение. Таково с нею и обхождение. Чувствуем, значит, что «гены» ее – Не Того… «Комплекса не пролетарского, А испуганно-барского».

Серебровский: «Деторождение является, а при социализме тем более должно являться делом общественным».

Бедный:  «Евгеника – нет, не чудачество. Ее лозунг – борьба за качество. Способ, коим рожалась досель детвора Был сплошным заблуждением. Мы займемся – настанет пора – «общественным деторождением. Это будет общественный труд. И ударники явятся даже…»

Серебровский рекомендовал активные действия по отделению любви от деторождения и призывал создать банк сперматозоидов, полученных от высокоодаренных и неотягощенных наследственными болезнями лиц. Применять в широком масштабе искусственное осеменение у человека, то есть организовать селекцию человека. Здесь он, несомненно, имел в виду накопление «генетического груза» в популяции человека и верил в возможность снижения его уровня. Очень скоро он отказался от своих утопических взглядов на селекцию человека, но еще многие годы его будут обвинять в том, что он пытался решить социальные проблемы биологическим путем.

Отойдя от евгеники, Серебровский тщетно просил партийный контроль оградить его от нападок. Он был кандидатом в ВКП(б), но членом партии так и не стал. Ему приклеили кличку меньшевиствующий идеалист.

1930 год стал знаменательным этапом развития биологии в Московском университете. Образованы четыре новые кафедры, которые возглавили ученики Кольцова.

Кафедру генетики возглавил Серебровский, Динамики развития – Михаил Завадовский. Цитологии и гистологии – Григорий Роскин. Физико-химической биологии и гидробиологии – Сергей Скадовский.

Таким образом, генетика в 20-х годах сделала огромный скачок. На Пятом генетическом конгрессе в Берлине 1927 года советская делегация состояла из 62 участников, 19 докладов. В 1932 году в США было всего двое – Николай Вавилов и агроном, имя которого вспомнить не удалось. В 1937 году советское правительство отказалось проводить в Москве генетический конгресс и он состоялся в 1939 году в Эдинбурге. От СССР не было никого. Председатель сказал: эта мантия сшита для гораздо более крупного человека, – Вавилов был не только международно признанным ученым, но и высокого роста.

Отношение советского руководства к генетике резко изменилось. Перелом 1935 года, Вавилов снят с поста президента ВАСХНИЛ. Сессия 1936 года «Спорные вопросы генетики». Лысенко уже академик. Председатель СНК Вячеслав Молотов не увидел смысла в теме Серебровского «Одомашнивание лисиц». В защиту выступил Вавилов.

Кафедра генетики на тот момент составляла 12 человек в четырех комнатах. Работали такие известные ученые, как Сергей Гершензон, сын философа, известный применением тимусной ДНК для трансформации организма и получения первичного материала для селекции. Это было еще до войны, когда роль ДНК не считалась окончательно доказанной.

Ассистент кафедры генетики Роман Хесин-Лурье позже сам стал основателем научной школы и приобрел известность за пределами науки революционной монографией «Непостоянство генома». В лаборатории Хесина открыли мобильные элементы генома (мобильные диспергированные гены) Евгений Ананьев и Владимир Гвоздев. Позже Гвоздев стал автором второго нобелевского открытия – регуляторной роли коротких РНК. Нобелевку вместо русских авторов получают коллеги в США или Британии. В 2016 году так же получилось с физикой.

В самой России такой тотальной блокады никогда не было. Иногда здесь поддерживают чудиков, защищая от внутренней агрессии научной среды, характерной для всей русской интеллигенции. Так получилось не только с Тимофеевым-Ресовским и Эфроимсоном, но и с Хесиным-Лурье. По словам Гвоздева, поддержал сам гроза науки Жданов, который был образованным человеком. В результате Хесин защитил диссертацию перед разгромной сессией ВАСХНИЛ 1948 года, а подтверждение получил вопреки новым установкам сессии. Как известно по стенографическому отчету, некоторые товарищи почувствовали перемены уже на сессии и принялись каяться.

В 1947 году в «Литературной газете» появилась статья Лысенко «О внутривидовой борьбе». Жданов выступал перед секретарями обкомов, Лысенко не пустили, он был беспартийным. В ответ на эту статью биофак решил провести открытую дискуссию по проблемам внутривидовой конкуренции и основам дарвинизма. Сам Лысенко от участия в дискуссии уклонился, с его стороны на ней присутствовал главный редактор журнала «За социалистическое земледелие» Федор Дворянкин. После выступления известных ученых Шмальгаузена, Формозова, Завадовского, Сабинина выступил Хесин, подытоживший оценку вреда, который наносил Лысенко стране своей борьбой против классической генетики и теории эволюции. Биологический факультет праздновал победу.

До злополучной августовской сессии ВАСХНИЛа оставалось меньше года.

Марлен Асланян был в числе наиболее активных, кто восстанавливал кафедру генетики уже после переезда МГУ на Ленинские горы. На хорах Большой зоологической аудитории Зоомузея на Моховой чудесным образом обнаружилась библиотека запрещенной литературы по генетике. Кто ее спрятал от уничтожения, Асланян не знает. Его собственные работы касались генетической нестабильности и избирательности оплодотворения у кроликов, однако в сводку Хесина не вошли. На кафедре Асланян выполнял и выполняет ту же роль Николая Вавилова, который регулярно объезжал созданную им сеть селекционных станций, чтобы решать не только научные, но и «человеческие» вопросы.

В новом веке вавиловское наследие подверглось уничтожению. Действовал  Фонд РЖС, чтобы под видом жилищного строительства изымать земли селекционных станций, генетических коллекций, племенных хозяйств. В защиту вавиловской коллекции активно выступила сначала член Общественной палаты, затем депутат шестой Думы Надежда Школкина. Уже после присоединения ФРЖС к АИЖК  состоялось решение комиссии Игоря Шувалова о передаче ФРЖС полей и сада ТСХА.

Моя публикация об этом переломила тенденцию всей моей работы парламентским корреспондентом. Публикация впервые была прочитана, и впервые последовала адекватная реакция вместо угроз, как было по закону о раскрытии России для западных финансовых рынков в подготовке кризиса осенью 2008 года. Прошел почти год, передача остановлена только сейчас. Вмешался Путин.

К сожалению, ни Путин, ни Медведев не смогли переломить доминанту и заставить генетику работать на цели селекции и сельского хозяйства. В законодательстве остается запрет российской интеллектуальной собственности в интересах монополистов биотехнологии в США. Посевная кампания проводится на импортных гибридах первого поколения, которые не воспроизводятся. В страну проникают незарегистрированные линии ГМО. Под запретом космическая биология Галины Нечитайло. Что произошло в генетическом плане на орбите с дрозофилой, до сих пор неизвестно. Муха практически обрела бессмертие, имея в виду скоротечность мушиного века…

Прекращены работы по геномной регистрации. Запрещено закупать собственные праймеры для целей программы пренатальной диагностики. Их умеют делать даже на Беломорской биостанции, запрещены именно госзакупки. Правда, от законов по госзакупкам и федеральной контрактной системе экономика, наука и социалка страдают больше, чем от депрессивного НДС.

Генетика с экологией оказались наиболее уязвимыми в системе мер подавления национальной науки через фабрикации индексов цитирования и импакт, прямые запреты на публикации и награды для русских ученых, изгнание из профессии за критику Дарвина. Действует жесткий запрет на научно-популярную журналистику и освещение достижений российских ученых, им недоступно патентование, и существует обязанность сразу раскрывать открытие в публикации. Запрет существует давно, и практически никто не спорил, хотя ситуация намного страшнее, чем в спорте.

Поразительным образом генетика в России не только не умерла, но и активно развивается. Я счастлив, что судьба привела меня в этот маленький ослепительный мир – намного более разнообразней нашего общего мира, я получил мощное естественно-научное образование и продолжаю учиться по событиям в мире через призму Государственной Думы. Получается совсем не так, как у настоящих журналистов с гуманитарным образованием.

Еще ничего не решено, и будущее в наших руках. Судьбы России и мира решаются в Москве.

Вот только неприятно было слышать от залетного гостя про Тимофеева-Ресовского: зачем вспоминать забытого ученого? Это было в комнате, где 44 года назад я под руководством и с участием Нины Николаевны Орловой занимался дипломной работой.

Лев МОСКОВКИН

 

Добавить комментарий

Loading...
Top