Жена «всемогущего» наркома

21 ноября 1938 года в подмосковном психиатрическом санатории им. Воровского совершила самоубийство жена наркома внутренних дел и водного транспорта Николая Ежова – 34-летняя Евгения Хаютина-Ежова.

По роковому стечению обстоятельств смертельную дозу снотворного Евгения Соломоновна приняла 19 ноября 1938 года, за несколько часов до того как Ежов отправился на совещание Политбюро, решившее его судьбу. 24 ноября Ежов был освобожден от исполнения обязанностей руководителя НКВД, а спустя еще 4 месяца — арестован.

Поводом для «проработки» на заседании Политбюро потерявшего бдительность наркома стало заявление начальника Ивановского управления НКВД Виктор Журавлева, в котором он сообщал о том, что неоднократно ставил Ежова в известность о подозрительных действиях целого ряда советских руководителей. Однако нарком на эти сигналы никак не реагировал. В письме Сталину, написанном Ежовым на следующий после заседания Политбюро день, Николай Иванович признал свои кадровые ошибки, объяснив их чрезвычайной загруженностью (ведь с апреля 1938 года он руководил по совместительству работой сразу двух наркоматов). 25 ноября Политбюро постановило назначить народным комиссаром внутренних дел СССР Лаврентия Павловича Берию, сохранив за товарищем Ежовым должности секретаря ЦК ВКП(б) и председателя Комиссии партийного контроля и наркома водного транспорта.

Однако первые «раскаты грома», предвещающие неумолимо приближающуюся трагическую развязку для семьи Ежовых, раздались еще в мае 1938 года, когда в разговоре с Николаем Ивановичем Сталин внезапно напомнил ему о троцкистских связях его супруги. Как сообщается в книге Алексея Павлюкова «Ежов. Биография», через несколько месяцев также в приватном разговоре Сталин поинтересовался, «не мог ли такую запятнанную связями с троцкистами жену подсунуть ему его бывший приятель Ф. М. Конар или кто-то другой из разоблаченных впоследствии шпионов?»:

Николай Ежов

«Сталин порекомендовал Ежову как следует подумать и решить для себя вопрос о целесообразности развода. Придя домой, Ежов рассказал о случившемся жене, высказав предположение, что состоявшийся разговор и особенно то внимание, которое Сталин уделил его прошлым связям с Конаром, ставят под сомнение всю его политическую карьеру. Несколько раз затем супруги возвращались к этой теме, и в конце концов Ежов спросил, не стоит ли им и в самом деле развестись».

Евгения Соломоновна была категорически против развода и, пытаясь сохранить свою семью и жизнь, писала письма Сталину, но все они остались без ответа.

В середине сентября 1938 года в связи с сильным душевным расстройством жены Ежов отправил ее на лечение в один из крымских санаториев. Спустя некоторое время Евгения Соломоновна прислала ему оттуда письмо-исповедь, в котором подводила итог всей прожитой жизни, а заодно опровергала обвинения, выдвинутые в её адрес:

«Колюшенька, в Москве я была в таком безумном состоянии, что не могла даже поговорить с тобой. А поговорить очень хочется. Хочется подвести итог нашей совместной, и не только совместной, а своей жизни, потому что чувствую, что жизнь моя окончена. Не знаю, хватит ли сил все пережить. (…) Я не чувствую себя абсолютно ни в чем виноватой перед страной и партией, — писала она в заключение. — Я честно работала, тратя все силы и энергию на работу. За что же, Коленька, я обречена на такие страдания, которые человеку и придумать трудно… Сильно, очень сильно любя тебя, — потерять тебя и остаться одной, запятнанной, опозоренной, живым трупом. Все время голову сверлит одна мысль: зачем жить? Какую свою вину я должна искупить такими нечеловеческими страданиями… Прошу тебя, умоляю — проверь все. Ведь ты можешь и обязан это сделать».

Так как отдых в крымской здравнице не улучшил состояние ее здоровья, 29 октября 1938 года Ежов поместил Евгению Соломоновну в подмосковный санаторий им. Воровского.

«Как рассказала врачам Евгения Соломоновна, больной она считает себя с лета этого года. Вначале преобладало состояние возбуждения, это продолжалось месяца три. В сентябре потеряла ко всему интерес, появилась гнетущая тоска, целыми днями плакала, возникли проблемы с памятью, стало трудно мыслить и говорить. В период пребывания в санатории врачам не удалось добиться улучшения состояния ее здоровья. Напротив, болезнь прогрессировала. Появились галлюцинации, навязчивые идеи, в связи с чем было принято решение в случае дальнейшего ухудшения перевести больную в психиатрическую больницу. 19 ноября 1938 года около шести часов вечера лечащий врач зашла к Евгении Соломоновне и обнаружила ее спящей. Это показалось странным, так как в это время она обычно не спала. При попытке разбудить ее, выяснилось, что сделать это невозможно. Зрачки были сужены, вяло реагировали на свет, отсутствовала реакция на укол. Ввиду подозрения на отравление, сделали промывание желудка, и в промывных водах было обнаружено вещество, напоминающее по своим свойствам сильнодействующее снотворное».

В принципе, врачи сами выписали прием снотворного Евгении Соломоновне но, естественно, в лечебных дозах. Однако, по свидетельству знакомого Ежова И. Н. Дементьева, примерно за неделю до случившегося подруга Хаютиной-Ежовой З. Ф. Гликина в связи с жалобами Евгении Соломоновны на бессонницу привезла ей из дома еще какое-то снотворное.

По другой версии, снотворное супруге мог передать сам Ежов. Причем в этой «передаче», как рассказывается в книге Симона Монтефиоре «Двор Красного монарха», вместе с фруктами и снотворным могла находиться маленькая фигурка гнома – сувенир, которой подарил Евгении Соломоновне сам Ежов, когда они только познакомились. Возможно, эта фигурка по договоренности супругов могла выполнять роль условного знака, указывающего на то, что ситуация стала совершенно безнадежной и пора сводить счеты с жизнью.

К тому же, на допросе от 19 апреля 1939 года Ежов сам признавался в причастности к отравлению жены. Но, как известно из трагических историй других репрессированных, чего только не признаешь в ходе допросов с пристрастием в застенках НКВД…

Сергей Ишков.

На снимке: Евгения Хаютина

Фото из открытых источников