Андрей Кончаловский выпустил в Театре имени Моссовета новую «Чайку».
В биографии режиссера это уже третья постановка знаковой пьесы Антона Павловича Чехова. На вопрос о причинах столь пристального внимания к одному и тому же произведению Андрей Кончаловский отвечает:
– «Чайку» можно ставить много-много раз, как и все остальное, что является шедевром. То, что я делал с Бинош в Париже, и Андре Дюсолье, отличалось. Я изменился, мое представление о Чехове изменилось. Треплев у меня там был гораздо более героический. Здесь это очень несчастный, неадекватный человек. Надо же все-таки понять, почему этот человек не нашел себе места в жизни, почему он в конце концов ушел из жизни самовольно? Это довольно сложный процесс, чтобы понять это.
Андрей Сергеевич Кончаловский никогда не скрывал своего преклонения перед писательским талантом Антона Павловича.
– Да, я преклоняюсь перед Чеховым, – говорит режиссер, – готов каждый день пробовать и пытаться его понять. Мне главное, чтобы меня, как зрителя, волновало то событие, которое происходит на сцене. Магия пьес Чехова в этом смысле – огромное испытание для артистов, для режиссера, для театра. Важно сделать эту пьесу так, чтобы люди уходили со слезами, с восторгом и говорили, как это здорово. Не надо нового – сделать бы старое так, чтобы люди плакали.
Попытка понять великих драматургов для Кончаловского всегда связана с новым открытием.
– Всегда заново открываются Бах, Чайковский или Чехов, – отмечает Кончаловский. – Если открытие происходит, то автор оживает и предстает перед зрителем трепещущий и живой. Это главная цель – попытаться вернуть Чехова к жизни.
С первых же шагов премьерного спектакля на сцене Театра имени Моссовета перед зрителями возникает огромный экран, на котором плещутся серебристо-стальные воды колдовского озера с лунной дорожкой посередине, в обрамлении лесочка на горизонте (сценография самого Андрея Кончаловского). Декорации минималистичны. В первом акте это деревянная пристань на берегу. Во втором – скромная мебель в гостиной. Внимание зрителей сосредоточено на артистах.
Киноэстетика в оформлении сцены кажется уже обязательным атрибутом чеховских постановок Кончаловского. В театре Моссовета их до сей поры шло три: «Вишневый сад», «Дядя Ваня» и «Три сестры». Нынешняя «Чайка» – четвертая. Точнее, пятая, так как эту пьесу Кончаловский уже ставил в том же театре двадцать два года назад, в 2004 году. Ну а до того ставил ее в парижском «Одеоне».
Экран в чеховских спектаклях Кончаловского выступает на уровне самостоятельного персонажа. На нем в какой-то момент панорама озера сменяется фотографиями Антона Павловича в окружении артистов МХАТа, водрузивших «Чайку» в качестве символа на занавес своего театра.
Глядя на те акценты, которые расставляет в постановке режиссер, нет-нет да и приходишь к мысли, что Чехов буквально дробился и растворялся в каждом своем герое.
Ну, например, так же, как и его начинающий писатель Треплев (Арсений Васильевых), настойчиво искавший в театре незаезженные формы, Чехов открыл в русской культуре абсолютно новую драматургию. Собственно, ведь до него такого никто не делал: все главные опорные точки «Чайки» оставлены драматургом «за кадром» и поданы зрителю исключительно через разговоры – и роман Нины и Тригорина в городе, и ее работа на сцене профессионального театра, и смерть ребенка, и самоубийство Константина. Абсолютно все происходит за кулисами, а на самой сцене, как любил говаривать сам Чехов, «люди сидят, пьют чай, в то время как за горизонтом рушатся миры».
– Это очень точное определение большого искусства – извлечь драгоценное из ничтожного, – объясняет Кончаловский. – В этом смысле Чехов совершил величайшее открытие – можно писать пьесы ни о чем.
Улавливается в новой постановке Кончаловского и перекличка судьбы самого Чехова с Тригориным (артист Театра на Таганке Алексей Гришин). Известный беллетрист Тригорин, как и сам Чехов, очень внимателен к деталям. В спектакле он постоянно ходит с блокнотиком и фиксирует мельчайшие события, поразившие воображение, в том числе и бессмысленное убийство чайки Треплевым. Это выглядит очень забавно.
Чехов, как и Тригорин, подсмотрел свой сюжет: дело было в Крыму. Прогуливаясь с Левитаном по берегу, он увидел, как художник от нечего делать подстрелил одну из чаек и бросил себе под ноги. Зрелище зря убитой красивой птицы поразило воображение Антона Павловича настолько, что из этого мелкого эпизода возникла целая пьеса.
– Глубина Чехова в том, что он любил людей такими, какие они есть, а не такими, какими они должны быть, – убежден Андрей Кончаловский. – Чехов любил людей за то, что они все умрут. Он их любил за то, что они не понимают жизнь. За то, что они и себя не понимают. Он их любил и смеялся над ними за то, что они о себе думают гораздо лучше, чем есть на самом деле. Он их любил за то, что они говорят глупости и выдают это за ум…
Образ Нины Заречной замечательно создает Дарья Балабанова, образ Треплева – Арсений Васильевых. Кончаловский режиссерски делает акцент на том, что когда-то эти молодые люди были влюблены друг в друга, целовались на каждом повороте усадьбы чиновника Сорина (интересная работа Владимира Горюшина). Но только вот в это имение «случайно пришел человек, увидел и от нечего делать погубил»…
Заречную и Треплева двадцать лет назад играли Юлия Высоцкая и Алексей Гришин, которые теперь возрастно доросли до тандема Аркадиной -Тригорина. У тех, кто видел предыдущий вариант «Чайки» в 2004 году, возникает мысль (и это тоже заслуга Кончаловского), что Аркадина и Тригорин – иной вариант развития событий, некая параллельная судьба Нины и Треплева, которая могла бы случится, но не случилась.
Аркадина Юлии Высоцкой – воплощение грации, изящества и какого-то природного женского собственнического инстинкта. Образ хорош, причем сама Юлия Высоцкая находится в отличной спортивной форме: легко прыгает через скакалку в ажурном пеньюаре (художник Тамара Эшба) и проделывает сложные гимнастические упражнения на сцене, произнося при этом монологи.
Алексей Гришин создает очень притягательный образ писателя, начисто лишенного честолюбия. Этот Тригорин никак не может привыкнуть к обрушившейся на него популярности. Популярность существует отдельно: он рассматривает ее, как рассматривает ученый в лупу диковинное насекомое. Тригорин Гришина обаятелен и самоиронично относится к себе, понимая, что не дотягивает ни до уровня Толстого, ни до уровня Тургенева.
Еще один персонаж Антона Павловича перекликается с самим Чеховым – это врач Дорн (Евгений Ратьков). Дорн – врач разъездной, привык к вниманию женщин, их воздыханиям, и с удовольствием чувствует свою востребованность. На шею теперь уже пятидесятипятилетнего Дорна всегда кидались заскучавшие представительницы прекрасного пола из окрестных деревень: герою есть что вспомнить, жизнь его была достаточно событийна в этом плане. Как и жизнь самого Антона Павловича: писатель тоже ведь пользовался вниманием прекрасного пола, ценил независимость и искал влюбленность, которая могла бы вдохновлять, но не мешать при этом творческому процессу.
В «Чайке» это обстоятельство передано через отношение к Дорну Полины Андреевны (Елена Яшнова). Страстные призывы душевно опустошенной жены управляющего Шамраева (прекрасный Алекандр Бобровский) «забрать ее к себе» остаются безответными.
Выпукло подчеркивает Кончаловский и замечательный чеховский юмор, который оправдывает комедийный жанр, приписанный Чеховым своему произведению.
Так, актриса Дарья Таран делает героиню Машу слегка мужиковатой, с хриплым баском и пенсне на носу, опрокидывающей в себя рюмку за рюмкой. Монументальная Маша, величаво кидающая в ответ на вопрос о темных одеждах, что это «траур по ее жизни», отсылает нас к образу великой Фаины Георгиевны Раневской, которой подобные репризы удавались филигранно и гомерически смешно.
Среди режиссерских трактовок обращает на себя внимание не слишком сыновий поцелуй, с помощью которого в третьем действии Костя пытается примириться с ошарашенной Аркадиной.
В лаконичном этом действии угадывается тщательно скрываемая сыновья ревность, которую заброшенный матерью повзрослевший подросток испытывает к ее новому избраннику Тригорину.
– Каждое великое произведение имеет свою тайну, – считает Андрей Кончаловский. – Антон Павлович говорил: «У меня все написано – чего объяснять? Как поймете, так и смотрите». Я, как автор, пытаюсь все время понять драматурга. Мне кажется, что устарели вовсе не тексты, устарели концепции, которыми руководствуются некоторые режиссеры, ставя это. Потому что то, что волнует, не может устареть. И главное: я пытаюсь испытать счастье и удивление вместе с моими артистами по поводу того, что мы делаем…
Елена Булова.
Фото Елены Лапиной предоставлены пресс-службой театра
