«Я был когда-то поэтом…»: жизнь и смерть Николая Клюева

2 февраля 1934 года в своей московской квартире (кв. №3, дом №12 в Гранатном переулке) был арестован «духовный отец и наставник Есенина» поэт Николай Клюев.

«В этот день к поэту Николаю Клюеву, жившему в крохотной квартирке в полуподвале дома №12 по Гранатному переулку, нагрянуло ОГПУ. Оперуполномоченный Н. X. Шиваров прихватил с собой дворника дома К. И. Сычева — как сказано в ордере на арест, «все должностные лица и граждане обязаны оказывать сотруднику, на имя которого выписан ордер, полное содействие». Подписал ордер заместитель председателя ОГПУ Яков Агранов. После обыска Клюева вместе с изъятыми у него рукописями отвезли во внутренний изолятор ОГПУ, на Лубянку», — так события этого дня воспроизводятся по протоколам и документам, опубликованным в статье Виталия Шенталинского «Гамаюн – птица вещая».

Как сообщается в обвинительном заключении, составленном 20 февраля 1934 года, Клюев обвинялся в преступлениях, предусмотренных статьей 58-10, «в составлении и распространении контрреволюционных литературных произведений. В предъявленном ему обвинении сознался…»

Действительно, как говорил в ходе допросов сам Николай Клюев, он убежден, «что политика индустриализации разрушает основу и красоту русской народной жизни, причем это разрушение сопровождается страданиями и гибелью миллионов русских людей», и эти взгляды он выражал в своих поэтических произведениях.

Как следует из протоколов, опубликованных в книге Л. Ф. Пичурина «Последние дни Николая Клюева», 5 марта 1934 года Особая коллегия ОГПУ постановила «Клюева Николая Алексеевича заключить в исправтрудлагерь на 5 лет с заменой высыл. в г. Колпашево (Зап. Сибирь) на тот же срок». Примерно через месяц, во всяком случае, не позднее 12 апреля, Клюев оказался в камере томской тюрьмы, где в ожидании открытия навигации пробыл примерно до середины мая – известно, что 7 мая он еще был в Томске, но не позднее: 31-го – дата составления анкеты – он прибыл в Колпашево.

О первых впечатлениях, полученных от своего нового места жительства и от встреч с представителями «глубинного народа», его населяющего, очень пронзительно написал сам Клюев:

«Я сослан в Нарым, в поселок Колпашев на верную и мучительную смерть. Она, дырявая и свирепая, стоит уже за моими плечами. Четыре месяца тюрьмы и этапов, только по отрывному календарю скоро проходящих и легких, обглодали меня до костей <…> Поселок Колпашев – это бугор глины, усеянный почерневшими от бед и непогодий избами, дотуга набитыми ссыльными. Есть нечего, продуктов нет, или они до смешного дороги. У меня никаких средств к жизни, милостыню же здесь подавать некому, ибо все одинаково рыщут, как волки, в погоне за жраньем.

Население – 80% ссыльных – китайцев, сартов, экзотических кавказцев, украинцев, городская шпана, бывшие офицеры, студенты и безличные люди из разных концов нашей страны – все чужие друг другу и даже, и чаще всего, враждебные, все в поисках жранья, которого нет, ибо Колпашев – давным-давно стал обглоданной костью. Вот он – знаменитый Нарым! – думаю я. И здесь мне суждено провести пять звериных темных лет без любимой и освежающей душу природы, без привета и дорогих людей, дыша парами преступлений и ненависти! И если бы не глубины святых созвездий и потоки слез, то жалким скрюченным трупом прибавилось бы в черных бездонных ямах ближнего болота <…> Рубище, ужасающие видения страдания и смерти человеческой здесь никого не трогают. Все это – дело бытовое и слишком обычное. Я желал бы быть самым презренным существом среди тварей, чем ссыльным в Колпашеве. Недаром остяки говорят, что болотный черт родил Нарым грыжей. Но больше всего пугают меня люди, какие-то полу-псы, люто голодные, безблагодатные и сумасшедшие от несчастий. Каким боком прилепиться к этим человекообразным, чтобы не погибнуть? Но гибель неизбежна».

Несмотря на охватывавшее его порой отчаяние (как следует из писем Клюева его другу – художнику Анатолию Яр-Кравченко, он несколько раз собирался утопиться в Оби), в Колпашеве Клюев еще пытается как-то бороться за себя. Как сообщается в книге Л. Ф. Пичурина, «он просит друзей обратиться в Политический Красный Крест, к Горькому, в Оргкомитет Союза советских писателей СССР, к наркому просвещения А. С. Бубнову, пишет заявление во ВЦИК, зная, что знаменитый дирижер, профессор Московской консерватории Н. С. Голованов знаком с Калининым и Ворошиловым, просит Николая Семеновича передать этим людям заявление о помиловании. Сергей Антонович Клычков, прекрасный русский поэт того же «крестьянского направления», сам со дня на день ожидавший ареста (его арестовали «только» 31 июля 1937 года), тоже пытался что-то сделать для своего сосланного друга, обращался в Союз писателей и к Горькому».

Особых надежд никто не питал, но всё же осенью 1934 года та же Особая коллегия ОГПУ принимает решение о переводе Клюева в Томск, куда он и прибыл последним пароходом 8 октября 1934 года. О том, как встретил его этот древний сибирский город можно судить по выдержке из письма, написанного через 4 дня:

«Постучался для ночлега в первую дверь: – Христа ради. Жилье оказалось набитое семьей, в углу сумасшедший сын, ходит под себя, истерзанный. Боже! Что будет дальше со мной? Каждая кровинка рыдает».

Примерно через месяц в письмах Клюева появился адрес дома, в котором он провел большую часть ссылки, дома, на котором 25 октября 1990 года установлена мемориальная доска: переулок Красного пожарника, 12.

Как писал сам Клюев, это была «общая изба, где народу 14 человек – мужичья и баб с ребятами. Моя бедная муза глубоко закрыла свои синие очи, полные слез и мучительных сновидений. Пусть спит до первой утренней звезды! <…> Лежал три недели в смертном томлении, снах и видениях – под гам, мерзкую ругань днем и смрад и храпы ночью. Изба полна двуногим скотом – всего четырнадцать голов. Не ему мои песни».

Когда позволяло состояния здоровья, он ходил на местный базар собрать милостыню:

«Подают картошку, очень редко хлеб. Деньгами от двух до трех рублей – в продолжение почти целого дня – от 6 утра до 4-х дня, когда базар разъезжается. Но это не каждое воскресенье, когда бывает мой выход за пропитанием. Из поданного варю иногда похлебку, куда полагаю все: хлебные крошки, дикий чеснок, картошку, брюкву, даже немножко клеверного сена, если оно попадет в крестьянских возах. Пью кипяток с брусникой, но хлеба мало. Сахар великая редкость. Впереди морозы до 60°, но мне страшно умереть на улице. Ах, если бы в тепле у печки! Где мое сердце, где мои песни?!»

Стариком, в лохмотья одетым,

Притащусь к домовой ограде…

Я был когда-то поэтом,

Подайте на хлеб Христа ради!».

P.S.

Клюеву иногда помогали продуктами в приходе местной церкви, вследствие чего было возбуждено новое уголовное дело, по которому 23 марта 1936 года Клюев вновь был арестован. Как сообщается в книге Т. Кравченко и А. Михайлова «Наследие комет. Неизвестное о Николае Клюеве и Анатолии Яре», ему инкриминировали ст. 58/10 и ст. 11 УК – обвинение в участии в контрреволюционной церковной группировке. В 1937-ом он был расстрелян в примыкающем к местной тюрьме Каштачном овраге.

Сергей Ишков.

Фото с сайта bessmertnybarak.ru

Фото с сайта bessmertnybarak.ru
Подписаться
Уведомить о
guest
0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии
0
Оставьте комментарий! Напишите, что думаете по поводу статьи.x