О некоторых загадках

225 лет назад родился поэт, о котором мы до сих пор говорим: «Пушкин – наше всё».

А. Верстов. А. С. Пушкин. 2020. х., м. 60х60

Вся его жизнь – загадка. Само его явление в этот мир – загадка.

Сразу отмечу, речь не о почитании титана-классика в седом тумане веков. Да, 225 лет – два с лишним века. Планетарный исторический срок. А он с нами – как живой: в повседневном обиходе его строки, афоризмы, ссылки на него, упоминания его имени, включая расхожее всенародное «А кто за тебя работать будет? Пушкин?». Повседневность.

В пушкинские времена взрослели рано. Но все же…

В  девятнадцать-двадцать лет он пишет стихотворение «К Чаадаеву», оду «Вольность», поэму «Руслан и Людмила».

В двадцать один год – «Узник», «Наполеон», «Кавказский пленник».

В двадцать два – «Бахчисарайский фонтан».

В двадцать три года начинает роман в стихах «Евгений Онегин».

В двадцать шесть лет – «19 октября», «Я помню чудное мгновенье…», историческую трагедию «Борис Годунов».

Василий Жуковский, корифей, кстати, автор слов гимна «Боже, Царя храни», пишет 25-летнему Пушкину: «Ты имеешь не дарование, а гений.  <…> Ты рожден быть великим поэтом».

В ту эпоху определение «гений» означало высшее проявление одаренности, таланта. Но тогда же начали так называть и самого носителя «гения». Причем уже и в кругах читателей. Свидетельства – в письмах, дневниках современников: «Это Гений… оригинальный в нашей литературе» (1822 год, Пушкину – 23 года). «Видеть гения – есть счастье, свыше ниспосланное» (1827 год). Запись литератора Бориса Фёдорова в дневнике, без обиняков: «Пушкин гений» (1828 год).

Но головокружительна была его слава не только в столичных светских, литературных и окололитературных кругах. Представим город Могилёв в 1824 году. 6 августа здесь остановился на почтовой станции Пушкин. Заинтересовавшись случайно увиденным новым человеком, гусарский офицер Александр Распопов узнал от смотрителя, что это – Пушкин.

«Я, от радости такой неожиданной встречи, не знал, что делать; опрометью побежал к гулявшим со мною товарищам известить их, что проезжает наш дорогой поэт А. С. Пушкин (в то время все заинтересованы были «Евгением Онегиным», вышла VI глава этого романа о дуэли Евгения с Ленским). Все поспешили на почту. Восторг был неописанный. <…> В восторге, что между нами великий поэт Пушкин, мы взяли его на руки и отнесли, по близости, на мою квартиру. Пушкин был восхищен нашим энтузиазмом, мы поднимали на руки дорогого гостя, пили за его здоровье, в честь и славу всего им созданного. <…>

Это было в 4 часа утра. Мы всей гурьбой проводили его на почту, где опять вспрыснули шампанским и, простившись, пожелали ему счастливого пути». (Из воспоминаний А. Распопова, журнал «Русская старина», 1876 г.)

Пушкину тогда было 25 лет. Он ехал в ссылку, в Михайловское.

Кстати о ссылках. Шесть лет из общего срока короткой жизни, с 1820 по 1826 год, он провел вне литературного, общественного круга Петербурга и Москвы. Из них почти половину – в деревне. И за эти годы, повторю, создал, в частности, «Бахчисарайский фонтан», «Евгения Онегина», трагедию «Борис Годунов», многие другие великие произведения русской словесности.

Вроде бы очевидно: гений есть гений. Но все же – в 20 лет, со столь небольшим опытом жизни, остаться без питательной литературно-художественной, общественно-политической среды больших городов… Гений есть гений.

Отдельная загадка – то, что он мало известен на Западе. Конечно, высокообразованная публика знает о нем. Но… Мы цитируем, приводим в пример героев Шекспира или Сервантеса, образы их героев стали нарицательными. А такого же по отношению к Пушкину на Западе – нет. В отличие от Толстого, Достоевского или Чехова.

Объяснений, предположений – много. В основном они сводятся к одному слову – непереводимость. В том числе и «непереводимость» российской жизни. Владимир Набоков к своему переводу «Евгения Онегина» на английский язык приложил два тома (!) комментариев, пояснений.

Но прежде всего, конечно, непереводимость пушкинского русского слова, стиха. «Немыслимая простота», как писал Пастернак? И это представляется странным.

«Но я другому отдана; я буду век ему верна». «Мы почитаем всех нулями, а единицами – себя». «Мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь». «Ты для себя лишь ищешь воли». «Привычка свыше нам дана: замена счастию она». «На свете счастья нет, но есть покой и воля…»

Все это – непереводимо?

И еще одна из загадок, которую я назвал бы гипнозом. В пушкинские времена многое афористичное, точное, меткое, яркое – приписывалось Пушкину. Однако мой последующий курьезный частный пример говорит о том же и в недавние десятилетия.

«Литературная газета» поступала к советским читателям в среду. Печаталась в понедельник, а уже утром во вторник ложилась на столы сотрудников «Литроссии» и «Литгазеты».

Каждый год к 6 июня «Литгазета» выпускала специальный номер, посвященный Пушкину. Точно уже не помню, в 1978 или 1979 году это было. На первой странице – панорамная фотография памятника Пушкину на Пушкинской же площади. И – крупными буквами: «Я лиру посвятил народу своему».

Увидела это дежурная на вахте Берта Наумовна и удивилась вслух: «Но это же не Пушкин написал, это Некрасов…»

Началась паника. В пожарном порядке перепечатали весь тираж газеты.

Уж кого-кого, а образованных тогдашних литгазетовцев никак не заподозришь в незнании русской литературы, в незнании Пушкина и Некрасова. Тем не менее никто не заметил – начиная с того, кто предложил надпись, и заканчивая выпускающим редактором. А между ними еще дежурные по номеру, корректоры, бюро проверки…

На мой взгляд, объяснение одно – гипноз.

Сергей БАЙМУХАМЕТОВ.

Подписаться
Уведомить о
guest
0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии
0
Оставьте комментарий! Напишите, что думаете по поводу статьи.x