Заслуженный артист России, лауреат премии президента РФ и национальной кинопремии «Ника» Юрий Грымов в этом году отметит десятилетие на посту художественного руководителя Московского драматического театра «Модерн». Обозреватель «Московской правды» Елена Булова беседует с режиссером о достижениях, неудачах, цензуре, свободе и взглядах на современный театр.
– Юрий Вячеславович, когда-то, позиционируя свой театр, вы провозгласили: «Модерн – значит современный. Когда слово только возникло, оно несло в себе именно это содержание, потом уже оно стало обозначать стиль, эпоху… Пусть театр живет новой жизнью, дышит новым воздухом». Получилось ли все это? Как вы оцениваете пройденное десятилетие?
– За эти 10 лет я ни разу не пожалел, что по уши влюбился в театр. Опыт работы на телевидении, в кино, шоу-бизнесе, моде, рекламе в какой-то период исчерпал мой интерес к этим видам деятельности. Я начал просчитывать: что я делаю и что от меня хотят зрители.
А театр – древний вид искусства, который в миллион раз сложнее всего того, чем я занимался ранее, включая кино – искусство более примитивное из-за его технологий. Я как режиссер не был обделен вниманием в кино, но сегодня с грустью наблюдаю, куда скатился мировой кинематограф, в том числе отечественный: из него ушло понятие «автор». А театра без автора не существует, в таком театре нет ни зрителей, ни поклонников.
– Сильно ли мир под названием «Театр» отличается от мира под названием «Кино»?
– Отличается. И очень заметно. Чтобы передать эти отличия, надо говорить долго и подробно. Скажу о главном, что произвело на меня впечатление после прихода в театр. Люди. Все эти десять лет я не перестаю удивляться людям театра. Это очень счастливые люди, им повезло отдать свою жизнь сцене. Это называется «служением», они по-настоящему служат и получают отдачу за эту службу.
– А что для вас театр сегодняшний?
– Театр – это глубокая терапия в нашем безумном мире. Театр, как красота, увы, не спасает мир, – это мне уже понятно. Если бы он его спасал, мы жили бы на потрясающей планете Земля, где все благостно, как и задумывал Творец, и жили бы для счастья. Зато театр – это врачеватель души. Когда человек искренне смеется или навзрыд плачет (иногда я это вижу у нас), это значит, что к нам в театр приходят… дети: лысые, с животиками, познавшие жизнь и битые ею, но оставшиеся детьми, способными чувствовать и переживать. Только ребенок способен смеяться до беспамятства. Только ребенок способен к подобной эмпатии: мгновенно может испугаться, что с ним случится или уже случилось то же, что с героями постановки. Люди театра, в принципе, – дети. Искренние, ранимые, трогательные. Это меня укрепляет.
– Десять лет – это ведь самое больше время, которое вы провели в той или иной отрасли?
– Так и есть. Пять лет на телевидении, восемь отдано рекламе, семь лет – кино. А театр вобрал в себя все самое прекрасное в моем понимании: культуру, искусство, живой контакт с аудиторией. И у меня нет в планах не заниматься театром.
– Чем созданный вами «Модерн» отличается от других? Как бы вы определили его лицо сегодня?
– У многих есть свое лицо. Оно может вам нравиться или нет, но если театр исповедует свою этику и эстетику, у него всегда будут и поклонники, и зрители.
Какие темы поднимаем мы? Серьезные. Изначально многие мои знакомые говорили: ну зачем так серьезно – антихрист и Христос? Зачем так основательно поднимать тему фашизма, Третьего Рейха – это же так тяжело и жестко?
Но сегодня единственный объективный критерий состояния театра – это наполняемость зала и продажа билетов. У нас продажи практически стопроцентные на каждый спектакль. В среднем мы продаем 94% билетов на спектакль, а играем по тридцать два спектакля в месяц, и все – на аншлагах! Люди идут в «Модерн», притом что билеты у нас не дешевые – от 2 000 до 16 000 рублей. Я вижу в этом проявление интереса и доверия, завоеванное театром за многие годы. Скажу еще как зритель: я бы и сам с удовольствием смотрел спектакли, которые поставил.
– А как академик маркетинга вы просчитываете интересы зала, учитываете их?
– Я не могу учитывать интересы всех зрителей. Маркетологи постоянно пытаются найти формулу успеха, а формулы, чтобы вас полюбили, не существует. Есть иллюзия, видимость работы, вы что-то там анализируете, ищете ядро аудитории. Но на самом деле никакой формулы нет. И, в общем, вы никогда не знаете заранее, каков будет результат с точки зрения наполняемости зала, отклика аудитории и т. п.
Я сравнил бы свою сегодняшнюю деятельность с виноделием…
– До театра вы ведь плотно занимались вином?
– Так и есть, у меня было свое вино в Испании «Мидсаммер» (Midsummer), что в переводе означает «середина лета» (эксклюзивная линия молодых вин, созданная в сотрудничестве с испанской винодельней Bodegas del Senorio. – Прим. ред.) Я это вино из коллекции Midsummer продвигал в том числе и в Москве…
– И, кажется, даже получали медали на конкурсах?
– Да, и золотые, и серебряные. Но суть не в этом. Вот если вы действительно пьете вино во время трапезы (а не просто покупаете его, чтобы подарить красивую бутылку), то, поверьте, что бы я вам ни рассказывал про него, какую бы красивую этикетку ни предлагал, какие бы маркетинговые ходы ни предпринимал, вы не купите это вино. А вот если я исхитрюсь и дам вам его попробовать – человеку, который не просто балуется, а является истинным ценителем, то вы будете покупать это вино. И вам будет абсолютно все равно, какого цвета надпись на бутылке, красная или белая, внятная или нет.
Вот так же и театр: это вещь глубоко субъективная. Если вы «распробуете» какой-то театр, в котором есть своя концепция, этика, эстетика, традиции, то будете в этот театр ходить, вам там будет хорошо. Надо просто попробовать! И тогда вы будете приходить ко мне в гости. Да, я в этом смысле ощущаю себя хозяином дома. В нашем театре для вас есть музыка, угощение (буфет), картины на стенах, а на входе вас встречают стильно одетые капельдинеры. Вы – у меня дома, и это – ключевое. А если вдруг какой-то сотрудник вам сказал резкость, считайте, что это я сказал. Значит, это я что-то упустил, не смог объяснить своему человеку, над чем мы тут работаем. И, значит, я неправильно выбрал человека, я не являюсь для него примером того, как надо было бы вас встречать.
Та любовь, которая сегодня живет в стенах театра «Модерн», для меня принципиальна: я никогда не работал с людьми, которых не люблю. Я не хочу видеть, ощущать чьи-то мучения – чтобы человек бежал с работы домой, ненавидя свое начальство. Я люблю своих людей, с которыми работаю, и думаю, что они тоже меня любят. А зрители это чувствуют и платят немалые деньги за билеты. На эти деньги театр развивается.
– А департамент культуры вам помогает? Не душит вас цензурой?
– Я очень благодарен департаменту культуры: за десять лет ни от министра, ни от мэрии, ни от департамента культуры я ни разу не слышал даже полунамеков на какие-то запреты. Может быть, конечно, моя физиономия и производит впечатление, что со мной лучше неуважительно не разговаривать, я не знаю, но факт остается фактом: и при прежнем министре, и при нынешнем мы всегда делали то, что чувствуем, что считаем правильным. Мы, конечно же, отчитываемся перед департаментом каждый месяц, и там точно знают, что в Москве на Третьем транспортном кольце действует хороший театр. Им есть с чем сравнить. Вы даже представить себе не можете, что было в «Модерне» десять лет назад, когда я только туда пришел.
– Что, было совсем ужасно?
– Когда меня только назначили, понятно, что я не имел права капризничать; никто не знал, потяну ли я это дело вообще. То, что я делал в шоу-бизнесе или в кино, всем было известно и понятно. Но на территории театра я был темной лошадкой.
Придя в театр, я увидел настоящую профессиональную катастрофу: заляпанные стены, пыльные занавески, белого цвета зал, в котором невозможно сделать затемнение. Рядом с залом – там, где сейчас у нас расположился второй буфет, – находился склад, занавешенный тряпочкой. Посещаемость была удручающей, средняя цена билета составляла 380 рублей! Я уж не говорю про мизерные зарплаты артистов.
Два года мы занимались в театре тем, что выплачивали всевозможные штрафы за нарушения предыдущего руководства – авторские и прочие. И сами делали ремонт: спасибо департаменту, который поддержал и выделил деньги на краску.
– То есть вы вспомнили слова Суворова, которые он всегда произносил перед штурмом неприятельского города, и воодушевленно выкрикнули: «Солдаты…»?
– В каком-то смысле так и было. Я хотел, чтобы это помещение стало нашим домом. И нечего было пенять на то, что театр маленький, и бюджет совсем небольшой, который позволял содержать имущество города Москвы и только. Мы всё должны были сделать сами, должны были заработать – все проблемы надо было решать самим.
– Сейчас ситуация, как я понимаю, изменилась?
– Кардинально! Последние пять лет у меня сотрудники получают четыре премии в год. Не одну – тринадцатую, а четыре! А это внебюджетные средства, заработанные нами. И на деньги, которые сегодня приходят в кассу от продаж, мы ставим спектакли, платим зарплаты и премии, делаем мелкий ремонт – все это заслуга нашего коллектива, который на протяжении десяти лет хоть и менялся, но все-таки на 60% труппа сохранилась в прежнем составе. Главное, что артисты за эти годы раскрылись, стали любимы, у них появились поклонники, которые дарят цветы и вино, пишут благодарственные письма, приходят на творческие вечера.
Да, безусловно, я в этом деле выступил локомотивом, но если бы они не были талантливы, если бы не отдавались делу, у меня ничего бы не получилось.
– Глядя на перечень спектаклей, которые вы поставили за это время, вижу, что ваш поиск шел достаточно зигзагообразно: то классика, то сценические фантазии, то современные темы. По какому принципу вы выбираете пьесу или тему?
– Прежде всего, я никогда не исхожу из логики: «У нас в театре не хватает классики, и поэтому давайте ставить классику». Я не робот. Вибрация должна начинаться от меня самого, режиссера, я должен суметь передать ее актерам, которые потом будут делиться этим зарядом со зрителями.
Все поставленные спектакли – это пьесы, которые сначала резонировали с чем-то внутри меня самого. У меня копились вопросы, на которые не было ответов. И эти ответы я неожиданно находил в «Войне и мире» или в истории о Нюрнбергском процессе (спектакль «Цветы нам не нужны»). Пытался публично молчать или публично кричать. Я так устроен: история должна очень сильно затронуть меня лично, чтобы случился спектакль. В «Модерне» нет ни одной постановки, материал которой не трогал бы меня самого.
– Вот как раз это у меня, как у зрителя, не вызывает сомнения. Мне вообще кажется, что страстность – одна из главных свойств вашей натуры, и она зрителя и подкупает…
– Может быть, вы правы. Но я смотрю на ситуацию немного иначе. Да, в моих постановках очень много меня самого. Но эти постановки – это живая ткань, сотканная множеством авторов. Я имею в виду прежде всего актеров. Вот вам иллюстрация: за 10 лет у меня в театре сменилось три директора. Я не мог разделить идеологию тех директоров, которые мне говорили: «Юрий Вячеславович, вы очень любите актеров, а они у вас балуются». Эти управленцы глобально не понимали, что зрители приходят смотреть не на эффективное управление театром, не на меня. Они приходят смотреть на актеров. Поэтому актер в театре для меня – главный человек.
– Бывает ли, что вы не можете что-то простить актеру?
– Абсолютно все можно простить.
– Даже если он пьяным на спектакль пришел?
– Ну, это, пожалуй, единственное, что мы не прощаем: у нас были два случая – мы с этими людьми расстались. Но все остальное можно простить. Даже подлость. Потому что плата у этих людей за их творчество высокая: они каждый вечер живут чужой жизнью. То он играет короля Лира, то динозавра в детском спектакле. Мне понятно наше ремесло, и я могу разложить по полочкам его составляющие: рабочий день, отношения, профессионализм, самообразование, актуальность. Но я не могу оценить, какой монетой платят артисты за свой талант, за свое постоянное напряжение. Я не в их шкуре.
В свое время прекрасная Анна Каменкова, которая играла у меня в кино, а сейчас и в театре, говорила, что артист должен бороться только за одно: за свою роль, на которую его назначили. И они раз за разом борются за роль, которую получили. Да, не всегда их состоявшиеся роли соединяются с тем, что хочется сыграть. При этом вопрос: «Что бы вы хотели сыграть?» – абсолютно тупиковый. Люди, которые его задают, не понимают, как на самом деле создается произведение на сцене.
– А как оно создается?
– Мы часами разбираем образы, характеры, поступки. За много лет таких разборов я уже могу сказать про себя: «Я – рентген». Я точно знаю, кого и на какую роль назначить. Я погрузился, пропустил через себя так много персонажей из мировой литературы, что в жизни мне бывает достаточно одного взгляда на человека, чтобы понять, кто он такой и сможет ли какой-то конкретный персонаж ожить, «заискрить» в этом человеке. И я знаю: актеры приносят огромную жертву, каждый вечер они «самосжигаются» дотла. Но в конце, когда все истлело, вдруг возрождаются, как птица Феникс. И в этом главное и самое тяжкое для актера условие: если он не «сгорел», если его не испепелили на этой сцене, то и возрождения никакого не будет. И зритель это почувствует.
– Я часто задаю людям вашей профессии вопрос: зачем серьезные мужики, прошедшие войну, такие как Юрий Никулин или Зиновий Гердт, шли в профессию, которая сродни детской игре?
– Мне повезло: я работал почти со всеми великими актерами. И я бы не стал сравнивать актеров с играющими детьми, разве лишь в той части, что ребенок, играя, взрослеет, познавая самого себя.
Люди, тяготеющие к актерской профессии, должны играть непрерывно, должны каждый день что-то делать, – просто потому, что иначе они не могут.
Это другая профессия, другая «группа крови». Для артиста – счастье, когда у него в воскресный день есть репетиция. Я говорю своим: «Представляете, на улице жара, воскресный день, и где-то есть люди, которые сидят на даче, пьют шампанское. Представляете, какой кошмар?! А мы с вами – такие счастливые: 40 человек собрались вместе и рассуждаем, кто такой Исаев, кто такой Борман и что такое 1945 год, когда российская армия подошла вплотную к Берлину?!»
– Кто-то, подозреваю, сейчас подумает, что вы иронизируете?
– Я же говорю: другая «группа крови»! Я абсолютно не иронизирую: мы создали в театре «Модерн» оазис и купаемся в этой атмосфере, нам друг с другом интересно в любое время, даже в выходной, понимаете?
– А как бы вы сами оценили спектакли, которые ставите?
– Не всем сделанным я одинаково доволен, но в том и чудо театра: любая постановка рождается заново каждый раз, как раскрывается занавес, и у меня, как у автора, есть еще один шанс сделать спектакль еще лучше, точнее, искреннее.
Есть замечательная фраза, которая меня устраивает: «Это достаточно интересно». То, что у нас идет – это достаточно интересно. Сейчас в современном театре есть очень много достаточно неинтересного. Смотришь и видишь: пыль, даже если золотая, даже если она поднимается до небес, все равно в итоге остается пылью.
– Например, когда артист в шекспировской пьесе завернут в фольгу, играя Гамлета? И это обстоятельство потом месяц обсуждает театральная общественность?
– Я думаю, что театральной общественности, как таковой, не существует. Театральная общественность – это сообщество одиночек. Каждый член в ней одинок. Как одинок и сам режиссер. Помню, когда начинал снимать с Георгием Рербергом, оператором Тарковского, он мне говорил: «Юра, пойми, ты все время будешь один. И если в твоей жизни на съемочной площадке появится хотя бы один человек, который будет разделять твою этику и эстетику, это будет великое счастье».
Так же я один и в театре, когда работаю: да, я в этом купаюсь, живу этим каждый день, но когда передаю спектакль актерам и репетиции заканчиваются, то ко мне этот спектакль уже не имеет отношения. Я смотрю видео, как мои актеры живут на сцене, вижу, как они счастливы, и при этом думаю: «А я-то там уже и не нужен».
Отвечая на ваш вопрос про Гамлета, обернутого в фольгу, скажу так: я – режиссер, который не верит в приглашенных артистов, на одну постановку пришедших в репертуарный театр. Ну зачем, скажите, мне нужна красивая и даже известная кукла из телевизора? Когда приглашенный известный артист приходит в театр, он играет и там, и сям, в разных театрах, задействован в разных проектах. Вы думаете, что со своей работой он вошел в ансамбль моего театра? Нет! Он играет всегда одно и то же, у него просто нет времени на то, чтобы хотя бы попробовать что-то новое. А я в «Модерне» создал ансамбль людей, которые друг друга чувствуют ежесекундно. В этом смысле я воспитан моим любимым Петром Наумовичем Фоменко – режиссером, который определил мое отношение к театру. До Фоменко я театр не любил.
Да, сегодня есть перебегающие артисты – то он играет в Москве, завтра уехал в Питер, послезавтра у него съемка сериала. Но цена его работы в проекте может оказаться очень низкой, даже если этот человек талантлив. Это та же самая золотая пыль, о которой мы говорили.
– У вас и пример есть из собственной жизни?
– Когда я снимал «Казус Кукоцкого», я долго ждал, пока освободится прекрасный питерский актер Юрий Цурило, который снимался в том числе у Германа в «Хрусталёв, машину!» Наконец, после трех или четырех месяцев нашей работы, когда мы уже отсняли процентов девяносто летней натуры с ним, Юрий был великолепен в роли Кукоцкого, а когда вернулся после перерыва ко мне на площадку для съемок зимней натуры, начал работать, и я, так долго ждавший его, был сильно разочарован. Спросил его напрямую: «Юра, ты видишь, какую дрянь ты делаешь?» И он, посмотрев отснятый материал, согласился: «Вижу». «А что у тебя было за эти три месяца?» «Я снимался и там, и сям, и снова там…» В итоге все зимние сцены с ним у меня сделаны со спины и сбоку. Он пришел – и оказался совершенно не моим артистом. Это был не врач Кукоцкий. Юра Цурило – величайший артист, самоотверженный, но в итоге оказался не моим.
Театр с приглашенными артистами, конечно же, имеет право на существование, он называется антрепризным. Люди туда приходят посмотреть на человека из телевизора, радуются этой встрече. Особой глубины вы там не найдете, зато непременно найдете танцы, шутки и прочее. Запрос на такие театры и легкие спектакли исходит от зрителя.
Но в моей ситуации я делаю то, что близко мне. Я придумал фразу: «Не бывает массовой культуры, бывает массовое бескультурье». Считаю, что не театр должен идти за зрителем, а зритель за театром, за художником, который стоит во главе. Потому что никто не может диктовать Микеланджело, как ему надо писать Сикстинскую капеллу. Никто, даже папа римский! Когда я читаю лекцию студентам об эпохе Возрождения, о кино и рекламе, все время говорю, что пап римских было много, а Микеланджело – один. Он пережил тринадцать (!) пап римских, работая на всех. Но не они, а именно Микеланджело является достоянием мировой культуры – этот маленький, конфликтный человек, делавший все по-своему.
– Были ли у вас предложения уйти из «Модерна» и возглавить более масштабные проекты?
– Были, но уйти я не могу. Да, наш театр сильно вырос за десять лет. Мы можем играть на гораздо большие залы, чем тот, который у нас есть сегодня. Конечно, нам хочется и большей глубины сцены, и большей технической оснащенности; вся техника, которая у меня есть, сейчас работает на сто процентов. Но у нас не такой большой бюджет, чтобы купить все, что мы хотим.
Зато я прекрасно помню, что современный театр (как и театр XIX века или театр XIV века) – это прежде всего сам человек. Инструментарий в виде кисточки или новейшего светодиодного прибора – это замечательно. Но главное в театре – человек. На сцене может стоять одна табуретка, но человек выйдет и сыграет так, что ничего больше не понадобится.
– Неужели вам не хочется большего помещения или лучшего оснащения?
– Ну почему же: если у вас есть инструментарий, это замечательно, вы можете «подпереть» им артиста. Но у нас – историческое здание. У меня за кулисами очень маленькое пространство. Вы не представляете, что творится за кулисами, когда мы играем «Войну и мир». Я все время хочу снять видео, какой ад там происходит в каждом таком «густонаселенном» спектакле.
Но никто не ноет, потому что мы не можем раздвинуть стены исторического здания в центре Москвы. Поэтому мы делаем ставку на мысль. Театр может быть и с одной табуреткой, и с декорациями из золота, но если там не будет мысли – через три минуты, налюбовавшись золотом декораций, зритель заскучает, заснет или вообще уйдет.
– А у вас случается недовольство собой? Было ощущение когда-то, что вы сделали провальный спектакль?
– Нет. Я очень быстро все делаю, но долго «запрягаю». Это привычка еще с тех времен, когда я занимался клипами и рекламой. Например, я три года изучал тему Третьего Рейха, три года читал многотомные материалы Нюрнбергского трибунала прежде, чем приступить к постановке спектакля «Цветы нам не нужны». Но уж если я решился публично выйти со своим высказыванием, то точно знаю, зачем мне это нужно и как я это буду делать. Удивлять ради удивления, чтобы все об этом написали, конечно, можно, и такое до «Модерна» в моей жизни случалось. Но вот вызвать то щемящее чувство, которое во мне самом рождали спектакли Петра Наумовича Фоменко, поверьте, гораздо сложнее, это уже высший пилотаж.
Я пошел этим путем.
А придумать, чтобы был скандал, завернуть артиста в целлофан или в фольгу, я могу с закрытыми глазами, не затрачиваясь. При этом буду прекрасно спать, не буду раздражаться на актеров и рефлексировать. Я приду, с легкостью за две недели все поставлю и уйду. Возможно, кто-то из зрителей даже скажет: «Вау! Круто!», но в итоге через пару дней люди останутся с ощущением пустоты внутри.
Потому-то я нечасто хожу на премьеры: иного режиссера слишком просто можно просчитать по принципу «узнаю брата Колю».
– Вы в разговоре упомянули Исаева и Бормана. Я так понимаю, вы приступили к репетиции «Семнадцати мгновений весны» Юлиана Семёнова. Как отважились на эту историю после фильма Лиозновой?
– Мне хочется глубоко погрузиться в произведение Юлиана Семёнова. Приступая к постановке, я не думал, что это окажется настолько тяжело. Хотя многие, узнавая о планах, говорили: «Ты камикадзе». Гениальная Татьяна Лиознова сделала трогательный и прелестный фильм с потрясающими актрскими работами Вячеслава Тихонова, Олега Табакова, Леонида Броневого. Но мне кажется, что лиозновские Мюллер, Шелленберг – они не совсем фашисты. Это такие вполне милые люди. Это совсем про другое.
Я много лет занимаюсь историей Третьего Рейха. Сколько спектаклей на эту тему у нас уже выпущено! И понимаю, что, просматривая фильм Лиозновой, никто из зрителей не задумывается о том, что Штирлиц-Исаев работает в Германии уже 20 лет, что он вплотную подошел к ближнему кругу Гитлера. Мало кто знает, что во многом благодаря Исаеву случилась Ялтинская конференция. Это Исаев (или, точнее, те реальные разведчики, которые послужили Юлиану Семёнову прототипами главного героя) раскрыл заговор американской разведки против СССР. А иначе с чего это, затягивая со вторым фронтом, они вдруг все туда поехали? Испугались СССР! Величайшая армия мира пришла на нашу территорию, а через два года армией номер один становится советская Красная армия, которая освобождает от фашистской чумы Европу. Вы понимаете, что такое два года? Это ведь ничто! И вклад в общую победу таких людей, как Максим Исаев, просто невозможно переоценить. Повторю, к моменту начала войны он уже двадцать лет провел в Германии! И потому так наивна и неправдоподобна сцена встречи Штирлица с женой в легендарном фильме. Сам Юлиан Семёнов говорил Лиозновой: «Что ты делаешь? Какая жена! На какой тонкий волосок ты подвесила итог Второй мировой войны?»
На репетициях мы с актерами детально изучаем, какие задачи были поставлены перед Исаевым: он получил прямое распоряжение Сталина войти в ближний круг Гитлера и выполнял этот приказ, рискуя жизнью.
Вячеслав Тихонов – прекрасный, трогательный артист, который вызывает у всех нас симпатию. Но Исаев – это легендарная личность, абсолютный герой невидимого фронта, и вовсе не тот, которого мы увидели в этом сериале. И вот что я вам скажу. Репетиции «Семнадцати мгновений» в «Модерне» идут полным ходом: костюмы шьются, декорации строятся, эксперты и консультанты внешней разведки активно сотрудничают со мной и труппой. А мы в разгар репетиций, когда билеты уже в продаже, объявляем кастинг на главную роль! Да, мы продолжаем искать Штирлица! И я готов ответить скептикам, которые пытаются анализировать и оценивать оригинальные театральные технологии Грымова: Штирлиц работал под прикрытием, поэтому мы всегда будем искать этого персонажа. Явка… то есть премьера…назначена на 17 и 18 октября. Театр «Модерн». Приходите!
Беседовала Елена Булова.
Фото предоставлены пресс-службой театра
